О закрой свои бледные ноги

      О закрой свои бледные ноги.       Обездоленные, сбитые с толку, жаждущие воды — он видел их изо дня в день, и подобие сердца в грудной клетке перебивалось с неумолимой скуки до томной истомы.       Страждущие по живительной влаге женщины, оторванные от своих племён и поселений, отброшенные цивилизацией восвояси то ли по своей воле, то ли по злому року судьбы — ему плевать, почему. Его интересуют факты: тонкие кости, пробивающиеся под полупрозрачной кожей, белёсые губы и отсутствие всякой жизни в серых мертвецких глазах — эстетика этого мира продолжала наполнять его существование осмысленностью и столь оторванной от здешних мест «жизнью».       Их предсмертные страдания без преувеличений продлевают ему жизнь.       Он должен был уже насытиться за столько лет их мертвецкими лицами — в конце концов нынешний контингент его войска не сильно отличается от данного зрелища. И зачем он в очередной раз остановился, вслушиваясь в тишину. Не бессмыслица ли? Отнюдь, остатки мимических мышц на подобиях лиц под его ногами передавали всю полноту экзистенциального отчаяния — о безвыходность существования… А тишина, в которой улавливалось едва ли слышимое сопение — он мог бы свернуть шею собственному коню, лишь бы тот прекратил перебивать немые мольбы этих несчастных своим шумным дыханием, но здравомыслие — та его черта, которую многие с ним не разделяют.       Как ему кажется.       Это не те мольбы, на которые Гармадон мог бы рассчитывать — его лик за мутной пеленой накатывающей слепоты должен быть хорошо им известен. Он не запоминает их лиц и не запоминал никогда, но лик того, кто обрывал жизни их отцам, травил колодцы живой воды трупным ядом их матерей, должен быть хорошо известен их дочерям.       Поэтому они не просят воды, у них нет сил ни на ненависть, ни на злобу — лишь мольба о долгожданной смерти. И этот реквием по мечтам скатывается для него в набившую оскомину банальщину, от которой пальцы на поводьях своим хрустом в кои-то веки напоминают ему о куда более важных делах, чем бессмысленное лицезрение столь жалких потуг обрести покой.       Преступная наивность.       Ему хочется пристыдить людей, которым стыд уже не ведом. Отобрать последнее у тех, у кого ничего нет, и от этого внутри скребётся уже собственная злоба. Ему не за что зацепиться, думается, но взгляд отчего-то всё же цепляется за грязные, ободранные ноги, рубцы на которых давно уже обескровлены. Одни лишь кости и оболочка, в чём-то напоминающая кожу. Даже кровь — и той нет.       Сие зрелище почему-то изводит его до зубной боли. Он уходит, оставляя едкое замечание, чтобы они прикрыли свои грязные, бледные ноги.