Исповедь

- Я даже не сразу начал замечать, что что-то не так, А-Син… в юности кажется, что жертвы и потери необходимы… я был готов в любой миг отдать свою жизнь за государство и императора, и если даже погибал кто-то из воинов… я горевал, конечно, но думал – это достойная смерть, это во благо грядущих поколений. Император так говорил, я так говорил, и сам верил в свои слова, и мне верили. Поначалу мы в Тяньчуан выполняли как раз ту цель, для которой я создал организацию. Мы поймали безумца, который разорял поселки и небольшие города на севере, раскрыли планы советника, вступившего в сговор с правителем одного варварского народа… эх, есть что вспомнить, и эти несколько лет были самыми счастливыми. Чжоу Цзышу переводит дыхание. В спальне темно-темно, он даже почти не видит Вэнь Кэсина, сидящего рядом – только размытую тень. Зато и Вэнь Кэсин его не видит, и это к лучшему, Чжоу Цзышу так привык скрывать, что чувствует. Особенно, переживания о прошлом. Он не хочет, чтобы Вэнь Кэсин видел, как он меняется в лице… Но они сидят так близко, Вэнь Кэсин держит его за руку, перебирает его пальцы, чувствует его дрожь. - Я понимаю тебя, А-Сюй. Чжоу Цзышу сжимает его ладонь в своей. - Потом его величество убедил меня принять в Тяньчуан Дуань Пэнцзюя. Я кое-что уже знал об этом человеке, мои люди пересекались кое с кем из его круга, и я сразу понял, ничего хорошего из этого не выйдет. Так я и сказал. Но император настаивал. Он сказал, мы только воспользуемся способностями и связями господина Дуань, а потом избавимся от него. Мне не нравилась сама идея избавляться от людей, просто попользовавшись ими… даже от таких, как Дуань Пэнцзюй… мы же защитники государства, а не боги, в конце концов…. - Он тебя заставил? – с сочувствием спрашивает Вэнь Кэсин. - Скорее, убедил. Но потом… потом отряд, который возглавлял Дуань Пэнцзюй, представил доказательства, что Сэ Сюань, адепт из поместья Четырех сезонов, был в сговоре с Темными шаманами. Я понял, насколько качественным был подлог, только через год после того, как Сэ Сюань погиб от Семи гвоздей на три осени. А-Син, он был моим другом, мы вместе выросли, вместе воевали на севере, он когда-то прикрыл мне спину в бою… - Чжоу Цзышу осторожно освобождает ладонь, и обнимает Вэнь Кэсина крепко-крепко, так, что тот сдавленно стонет, и чуть слышным, сбивчивым шепотом рассказывает, как терял всех собратьев по учению, одного за другим, о своей вине в гибели Цзюсяо, о том, как сам перестал хотеть жить… в последний год до того, как стал травить себя ядом, уже не строил никаких планов и не загадывал на будущее, существовал, словно марионетка. - А-Сюй… - тихо произносит Вэнь Кэсин и целует его в висок. - Я виноват перед Цзюсяо, мне ничем не искупить эту вину, понимаешь, ничем! – Чжоу Цзышу судорожно комкает ткань рубашки Вэнь Кэсина. Вэнь Кэсин молчит. Он знает, что Чжоу Цзышу не верит в то, что слёзы снимают тяжесть с души… и ведь то, что случилось, уже не исправить… что бы он ни говорил, А-Сюй все равно будет чувствовать себя виноватым за гибель тех, кого не уберег. Он будто идет по тонкому льду. Боится даже слово сказать. Он бессилен перед горем А-Сюя, бессилен перед его болью… это даже страшнее, чем узнать о яде. От болезни тела можно искать средство, можно надеяться на то, что кто-то знает больше и может помочь. А на что им надеяться сейчас? И Вэнь Кэсин просто держит А-Сюя в объятиях, пока тот не засыпает. Бережно, осторожно, чтобы не разбудить, укладывает его – и так и обнимает, до самого рассвета.