Между нами километры

      — Добрый вечер, солнышко. Чуя улыбается, когда, смахнув входящий видеозвонок, видит на экране сонное лицо Дазая, наполовину скрытое под белым одеялом. Слегка волнистые каштановые пряди разметались по подушке, на лбу остался след от наволочки. Накахара умиляется внутри себя, а внешне только хмыкает, ставя телефон на подставку на столе и переводя взгляд на окно. За ним стеной льёт дождь, из-за чего Лондон в привычном хмуром настроении, где-то гремит гром, а во дворе собрались огромные лужи. Впрочем, детей это не сдерживает — радостные звонкие крики разносятся по всему спальному району, а мамочкам добавляются проблемы в виде предстоящей стирки. — Не называй меня так, — просит Чуя, сгибая одну ногу так, что упирается в коленку острым подбородком, и смущенно добавляет: — Добрый день. Снова на работе допоздна был? — Скорее уж до самого утра, — хрипло посмеялся Дазай, скинув с себя одеяло и потерев глаза. Взору Чуи открылся красивый вид на широкие плечи с выпирающими ключицами, хоть и твёрдой, но худой груди — Дазай был высоким и сильным, с плавными изгибами мышц, но одежда на нем висела как мешок, кости выпирали, а сам он жаловался, что ветер колышет его подобно травинке на ветру. Маленький, по сравнению с ним, Чуя ругался, чтобы тот ел больше. Но то ли Дазай жираф, что не понимает его слов, то ли глухой, чтобы прислушаться к заботливым — агрессивным — советам. — В ресторане был корпоратив у какой-то крутой организации, сотрудники у них там полны энергии. Вот там и набегался, даже не заметил, что настало утро. Чуя смотрел, как Дазай сел, а его растрепанные волосы смешно встали, затем упали ему на лицо, и парень фыркнул, зачёсывая челку. Накахара любил смотреть на него. А там было на что смотреть. Карие глаза у Дазая не были огромными, но щурились так, что у рыжего перехватывало дыхание. Нос с маленькой горбинкой, на которой цеплялись очки, однажды был сломан, и тогда Чуя хохотал, катаясь по полу, когда узнал причину гнусавого голоса Дазая — его друг увлечённо рассказывал про боевик и, не рассчитав, въехал в Осаму кулаком. У Дазая шелковистые и немного кудрявые волосы, в дождь завивающиеся в колечки на концах. Чуя никогда их не щупал, но в одинокие и холодные ночи представлял, как было бы приятно в них зарываться. Осаму — тот самый тип с подвешенным языком, который мог бы с лёгкостью устроить переворот всего мира и остаться не при делах. И с такой манящей в грех улыбкой, что всегда было сложно не вестись на неё. А Чуя велся каждый раз, когда Дазай просил его скинуть немного смелые фотографии и улыбался так очаровательно, что юноша забывал обо всем, раздеваясь и включая камеру. Конечно же он понимал, что делает, но в первый раз действительно позволил обдурить себя, когда Осаму состроил умное лицо и с таким серьёзным голосом сказал, что его, Чуи, фотография голой жопки в чулках нужна для исследовательской работы. В том, что Накахара — наивный идиот, побежавший делать её и даже не задумывавшийся, какая нахрен исследовательская работа, поняли все. Ну, кто был в курсе. Зато Дазай смеялся очень заразительно и, собственно, извинялся долго. Как у Чуи оказались чулки история умалчивает. А потом Осаму изводил бедного Чуечку по ночам, нашептывая всякие непотребства, которые он хотел сделать с его «самой сладкой попкой». К слову, голос Дазая был тем ещё кошмаром в хорошем смысле. Не сильно низкий и не высокий, по утрам хриплый, а перед сном бархатный и медовый, именно такой, чтобы Чуя тяжело дышал, трогая себя везде и представляя вместо своих рук другие. А днём Осаму говорил своим раздражающим, хитрым и полным ехидства голосом, чтобы выводить Накахару из себя. Но сегодня, видимо, был другой день. — Я тоже хочу тебя поцеловать, но меня иногда пугает, когда ты вот так замолкаешь и пялишься на меня, — усмехнулся Дазай, поднимаясь с кровати и направляясь в ванную. — Эй, глазастик. Чуя фыркнул, меняя позу и кладя локти на стол, усевшись в позу лотоса на скрипящем стуле. Рядом с ним валяются тетрадки, которые он разбирал, чтобы выкинуть или оставить, кружка с остывшим кофе, наушники и коробка из-под нового телефона последней модели. А за его спиной развороченная с утра кровать, из которой ему лень вставать после бессонной ночи, огромный плакат во всю стену. Сбоку стоит большой шкаф с встроенным зеркалом, а внутри дорогая брендовая одежда. — Уж лучше солнышко, чем глазастик, — сказал Чуя и поморщился от шума, когда Дазай устраивал телефон на полке, с которой ему теперь видно все небольшое помещение. Дазай не отвечает, включая ржавую раковину и наклоняясь над ней, достаёт щетку и выжимает на неё пасту, принимаясь долго и нудно чистить зубы, пользуется лопаточкой для языка, полощет рот какой-то зелёной жидкостью, бреется синей бритвой, и умывается. Затем, Чуя отводит на пару секунд глаза, но переводит обратно, Дазай, ничуть не стесняясь, скидывает нижнее белье и залезает в ванную. Карие глаза смотрят игриво, а на наигранно-невинном лице появляется кошачья улыбка. — Знаешь, чего я хочу сейчас? — голос Дазая уже не хрипит, но он все ещё низкий, в силу того, что хозяин ещё не разговорился. Ну, сейчас и разговорится. Чуя тяжело сглатывает. — Чтобы в эту ванную вошёл ты. Без одежды. Встал передо мной на коленки и взял в рот, не используя руки. Чуя только сейчас заметил стояк парня и вспыхнул огнём стыда, быстро подключая наушники и оглядываясь на дверь, боясь, что родители могли услышать. — Чего не предупреждаешь, — проворчал он, перемещаясь на кровать и укрываясь одеялом. — Если бы они заметили, мне была бы крышка. — Если они тебя выгонят, ты всегда можешь взять билет и прилететь ко мне. — И что ты будешь делать? Я же не умею ничего, — Чуя проводил взглядом то, как Дазай толкнулся в кулак, прикрыв глаза и откинув голову. Кадык дёрнулся, и рыжему захотелось его облизать. — Я же буду обузой для тебя. — Буду любить, кормить и никогда не бросать, — мурлыкнул Осаму, второй рукой коснувшись яичек. — А я тебя быстро научу всему — со мной не соскучишься. — Как-то сложно верить тому, кто снимает то, как дрочит, — шепнул Чуя, касаясь пальчиком экрана предположительно там, где он мог бы потрогать Дазая за пресс. Его там особо не было видно, но рельеф красиво подчеркивался, когда тот напрягался. — Хочу… — И я тоже, — улыбнулся Дазай, регулируя и включая воду. Он быстро промок и молчаливо довёл себя до конца, не решившись просить Чую стонать или отвечать — Накахара был дома не один, а вот насладиться блудливым видео он позволил. Кончив, Дазай сыто облизнулся. — Однажды я возьму тебя в ванной. Прямо на стиральной машинке, нагну над бортиком ванны, на коврике, у стенки… Чуя, красный и разгоряченный, шумно втянул воздух. — А ты правда обещаешь, что будешь любить и научишь всему? — спросил он, когда Дазай помылся и вылез, вытираясь полотенцем. Он был… чертовски неземным, хоть и со шрамами. — Конечно, Чуя, — Осаму взял телефон, приближая к лицу. — Единственный вопрос только в том, что хочешь ли ты этого. Накахара, улыбаясь влюблённо, закивал. — Конечно. А ещё хочу в Японию, всегда хотел, — начал он, — ты же знаешь о моей мечте. — Знаю, — Дазай пришёл в крошечную кухню, ставя чайник и доставая из единственного шкафчика пакетик растворимого кофе, из холодильника выудил четыре яйца и красный перец. Включил плиту, достал сковородку и налил масло. — И буду поддерживать тебя во всем. — Сначала ты посмеялся, что я малолетка, который живет в розовых очках и не знает настоящий мир, — напомнил ему Чуя. — Больше всех издевался надо мной в той конфе. — Неужели я был не прав, что два года назад ты был… слишком маленьким, избалованным богатым мальчишкой? — Осаму разбил яйца, и послышался скворчащий звук, закинул нарезанные кубиками перец и цыкнул — опять напутал очередность, но ладно, полусырой овощ это не так уж страшно. — Ты хотел рисовать мангу и получать за это миллиарды. Все ещё интересно, кто тебе это сказал. — Отстань. Все равно я поступлю на адвоката, — закатил глаза Чуя, но после все же кивнул. — Я не был малолеткой, эй, мне было пятнадцать. — Ты все ещё малолетка, семнадцатилетний Чуя, — хмыкнул Дазай, гремя тарелкой. Чайник вскипел, и он достал кружку, в которую высыпал кофе три в одном, добавил сахар и налил кипяток. — Прости, я осознал свою ошибку сразу. И я все ещё буду поддерживать тебя, если ты решишь рисовать трахающихся мужиков. — Да что в этом плохого? — возмутился Чуя. — А ты все ещё не виноват в том, что я выбрал другую профессию. Это же не ты распоряжаешься моей жизнью, а мои… эм… — Я понял, можешь не шифроваться, — Дазай поставил телефон на стол, и Чуя долго смотрел на обшарпанный потолок, внутри себя чувствуя противоречивые ощущения. С одной стороны, если бы он оказался сейчас с Дазаем, он был бы на свободе и был волен делать все, что хочет. Хотя бы целоваться и бегать под дождем, не боясь услышать упреки от родителей. А с другой ему бы было тяжело. Чуя — тепличный цветочек, которого растили в деньгах, не позволяли ничего делать и решать самому. Хоть он был избалован, не сведущ в ручном труде и сейчас не понимал, чего он хочет сам от жизни, от родителей не требовал ничего. В том смысле, что у него были дорогие вещи, техника всегда последней модели, лучшая еда, такси, проплаченные учителя и все по шаблону — Чуя получал это просто потому, что это была его жизнь. Обычный факт, который он принимал. И никогда не знал, как живут другие. Что им приходится делать, чтобы урвать свой кусок и не умереть с голоду, пока он откусывал немного от мраморной говядины и морщился, отодвигая от себя тарелку. Или случайно разбивал бокал и просто уходил в комнату, потому что дома были слуги. Однако после знакомства с Дазаем, которое случилось в его неполные пятнадцать, когда он гулял по ютубу и случайно перешёл по ссылке в дискорд-сервер блогера, попав на его стрим, Чуя потерялся там на весь вечер. А в самом конце включил микрофон и робко сказал «спасибо за стрим», и тут же оглох, выдергивая наушники, когда там закричал кто-то под ником @суисайдбой. После этого он к нему добавился, а Чуя долго думал, принимать чужую заявку или нет. Так и закрутилось, что он нашёл любимого блогера, которого смотрел по сей день, обзавёлся несколькими друзьями в конфе и личным демоном, который сидел там хоть и редко, но метко — постоянно получал внимание стримера и бесил Чую. Чуя сначала аж зубами скрежетал от ревности, но ничего не делал, очень редко говоря что-то. А потом у них там случилась душевная вечеринка в сервере, где было человек двадцать, и всё по голосовой связи, где каждый выговаривался и получал поддержку. Чуя, которого долго упрашивали, тоже разговорился и ляпнул про свою мечту, а потом молчаливо слушал, как Дазай стебался над ним. Это он уже потом лично звонил ему и просил прощения. Чуя, собственно, долго не обижался, почему-то доверился сразу и забыл обо всех этих серверах, когда они перешли в вотсапп, первое время общаясь вот так — голосовые сообщения, а уже потом видео. Правда, Чуя долго не включал, стесняясь себя: брекетов, высыпаний на лбу и такими детскими чертами лица, что часами смотрел в зеркало и ненавидел себя. Но Дазай объяснил ему, что прыщи это временное явление, зубки будут ровными и красивыми, а большие голубые глазки и милый курносый носик — это его визитная карточка, особенность, очарование. Зато Чуя, впервые увидев Дазая, понял, что азиаты самые красивые. В Осаму милого было хрен с копейкой, в основном резкие черты, но харизмы — море. Океан. Бесконечность. Чуя не знал, как объяснить это, но был уверен, что Дазай — красивый. Понятие красоты вещь субъективная, никто не спорит, но у мальчика перехватывало дыхание, когда Дазай двигал головой и камера ловила его профиль в разных ракурсах, улыбку или взгляд. Красивый черт. Через год Чуе сняли брекеты, прыщи ушли, хоть и не все — он все ещё боролся с ними специальными средствами, но Осаму, извращуга, шутил, что если трахнет его, то кожа парня станет идеальной. Они тогда не встречались, но рыжий не раз ловил, что за все время их общения Дазай вёл себя слишком развязно, шутил всякие непотребства, делая его главным героем, а потом наблюдал за смущённым юношей. В день рождения Чуи, которому исполнилось шестнадцать, Дазай проронил, что он его парень, а потом они молчали, смотря друг на друга. И все закончилось тем, что Чуя подрочил на кого-то другого, старше себя, далеко аж до чёрной дыры. Чуя не мог сказать, было ли это из-за того, что он сам особо ни с кем не общался, чтобы вот так соглашаться с человеком из интернета, но он был уверен, что Дазай делает это серьезно. Прямо взрослые серьёзные отношения. Чуя первые месяцы был таким гордым и важным, отказывая девочкам в школе и говоря, что в отношениях, сбегал домой и закрывался в комнате. Дазай менял его не только в поведении, вытаскивая из него его настоящие желания, но и колючий и вредный характер. Чуя был вредным и раньше, но вредным как младенец с золотой ложкой во рту, а сейчас — отстаивал себя, хоть и криво, спорил с родителями, а потом плакал Дазаю из-за подобного стресса, хоть и стыда не чувствовал — его матери было все равно, лишь бы он был идеальным, хоть и ничего не умеющим и глупым. А отец просто давал деньги, распоряжаясь им как вещью. Так они решили, что Чуя — будущий адвокат. Скандал был, но Дазай, выслушав ревущее чудо, сказал, чтобы утирал слезки и брал себя в лапки. Потому что, даже если пока у Чуи нет возможности дать хороший отпор, показав им, что он — человек, а не игрушка, которую можно кормить деньгами, у него есть шанс получить хорошее образование в престижном вузе. К чему Чуя и готовился, в выпускном классе бросив все силы в учебу. А колючим он был, когда злился и бросался неприятными словами. Но то было редко. Дазай кажется богом, но он тоже обычный человек, уронивший вилку и наклонявшийся за ней, пьёт дешевый кофе, ест яйца и перец на завтрак, работает по ночам официантом, а днём учится на журналиста. Чуя допускал мысль, что тот просто балду пинает, лишь бы что-то делать, и был уверен, что журналистом старший хотел точно так же, как если бы рыжий решил стать учителем. То есть, никак. Дазай, кстати, неплохо так зарабатывал у своего друга, держащего целую компанию редакции, обновляя там иногда колонку с разными интервью. И черт знает, почему Осаму жил в каких-то дебрях Токио, ведь мозгов у него куча, а язык — пропускной билет в лучшую жизнь. Как-то Дазай говорил, что жить, выживая, лучше, чем жить, сложив руки. Чуя, получая все без лишнего усердия, не понимал, но наблюдая за ним, понял, о чем он говорил. Ты не почувствуешь вкус жизни, сидя в замке, пока не испробуешь все дерьмо. Как говорится, всё познаётся в сравнении, а что сравнивать, если ел только золото? — О чем думаешь? — прервал его Дазай, делая громкий глоток кофе. Затем поморщился. — Думаю, в моем доме будет хорошая кофеварка. Определённо. Будешь варить мне его по утрам в белой рубашечке, чтобы я мог подойти к тебе со спины и поцеловать твою милую шею. Дазай сгрузил посуду в раковину, помыл её и убрал. Затем переоделся и лег на кровать, смотря на растроенную моську рыжего чуда. Голубые глазки влажно блестели, хоть у него и было темно. — У меня есть возможность отучиться здесь и получить диплом, чтобы что? Получить хорошую работу? — раздался грустный голос, и Дазай сел. — Ты говорил, что получить эти знания никогда не будет лишним, я согласен. Но… разве я не могу сбежать, когда мне исполнится восемнадцать? Я не хочу быть адвокатом. Я хочу быть… другим. Свободным. Это всё не мое. Дазай вышел на маленький балкон и достал сигареты. На улице светило солнце, гулял легкий ветерок. Откуда-то пахло выпечкой. — Ты можешь сделать это, — кивнул Дазай. — Потому что здесь, в Японии, я жду тебя. Мне плевать, что будет сложно и что, скорее всего, случится что-то непоправимое, хотя бы то, что мы можем не сойтись характерами в реальности. Но я готов взять ответственность и подготовить тебя к взрослой жизни, даже если все обернётся не лучшим образом, — он закурил, и белый дым ударил в глаза, заставляя его прищуриться. — Я, наверное, тоже живу иллюзиями или не снял розовые очки, хотя говорю предельно честно. Но, Чуя, — Дазай посмотрел камеру, а мальчишка сжался под его взглядом, — ты не сбежишь из дома ни в восемнадцать, ни в девятнадцать, ни в двадцать. А я не принц, чтобы прилететь к тебе из одного конца планеты на другой. И ты живешь в той семье, в которой тебе не остаётся ничего, кроме как подчиняться. Но знаешь, что самое главное? — Что? — Ты можешь впитать в себя сполна все самое лучшее, чтобы в один день взять и уйти. Молча, без скандалов, просто уйти. И они примут это, потому что ты будешь взрослым и умным. А не маленьким и под влиянием гормонов. Слова Дазая немного обижают Чую, но он соглашается. Наверное, Дазай тоже пользуется его бесхребетностью, но что-то подсказывало ему, что это только сейчас. И лишь для его блага. Ну не мог же Дазай использовать его и выкинуть? — Давай, Чуя, умойся и ложись спать. Не плачь по пустякам, хорошо? И не обращай на их слова внимания, потому что я знаю, что ты лучший, — Осаму подмигнул ему, выбрасывая окурок с балкона на чужой прямо в горшок какого-то цветочка. Пожал плечами и зашёл в квартирку. — А если ты лучший для меня — лучший для всего мира. — Ты просто манипулятор, — сказал Чуя, — и пользуешься этим. — Все мы не без изъянов, — пропел парень, смотря в камеру потемневшим взглядом. — Ладно, жду от тебя фотографию с вибратором в твоей сладкой попке и капельками на животе, а потом сразу баиньки. — Ах ты- — Люблю тебя жарко и сильно, маленький милый Чуя. Накахара возмущался долго, проделывая все эти махинации и в конце посылая своего парня в далекое пешее, но заснул с улыбкой и верой, что однажды он вдохнёт свежий глоток и обнимет любимого человека. И обязательно потрогает его лохматые вихри, накручивая на палец.