прокляни меня —

слишком сильно увлеклись: заляпал Библию кровью и надорвал сотую страницу в правом верхнем углу. сказал бы, что получилось эстетично, но эстетикой это трудно назвать — только безобразием. жмурюсь до фосфоресцентных картин, молюсь: 'Отче наш, помилуй нас грешных, но не спасай — лучше пошли денег на новую дозу' и схаркиваю на асфальт, размазывая розоватую жижу по пальцам. спешу перевернуться на спину. едва удаётся из-за разбитых рук и внезапно нахлынувшей слабости, но удаётся, и я облегчённо прикладываюсь затылком о теплоту дорожной крошки. улыбка сама по себе разукрашивает лицо, и я чувствую, что должен быть благодарен, но как, если лежу в луже. забавная перестановка букв — и брюки липнут так, что придётся отрывать от ран, поливая палёной водкой. хлюпаю водой в порванных кедах и радуюсь очередному бессмысленному дню. знаешь, я хочу полюбоваться звёздами (ведь если Звёзды зажигают —значит это Мне нужно), но небо заволочено грузными облаками, сквозь которые не пробиться даже лунному свету, поэтому перевожу взгляд на дитятко цивилизации, мигающий фонарь, отдающий желтизной и серыми кошмарами. меньше всего хочется рассматривать странные предметы, находящиеся в освещаемом пространстве под ним — хочется забыть о всевозможных опасностях, лёжа ловить языком кванты света и слизывать небесную пудру с непутёвых домишек. голова гудит, но я отчётливо слышу, как рядом заливисто смеётся Алиса, ползая на четвереньках. она стёрла колени до кровавых ошмётков, даже не заметив, и выпачкала белоснежно-белое платье в чём-то сомнительно-подозрительном, а о разодранных чулках и говорить не стоит. героиновая Принцесса, в более широких кругах известная как шлюха, для меня остаётся дивно-светлой Алисой из страны чудесного Зазеркалья. я бы назвал её Ангелом, но она давно, предвидя подобную выходку, опередила, надтреснуто спросив: 'ты когда-нибудь видел картину «Богохульство» Элирана Кантора'? видел. я заткнулся и никогда больше, даже пьяный, не задумывался над тем, чтобы назвать её безвольным Божьим прислужником. она не ангел и не богиня — она лучше, она выше. а сошлись мы в первый же день встречи на одном: на любви к крови. она — к чужой,

я — к своей.

и мы идеальная пара друзей. у меня на цепочке под футболкой капсула с её кровью, у неё — с моей, и нет ничего прекраснее. Алиса знает, почему моя левая кисть перебинтована и почему я едва-едва могу шевелить пальцами или что-то удерживать в кулаке; Алиса знает, что фалангу мизинца я потерял не в уличной драке, как всем рассказываю, а сам же отсёк под ксанаксом, пока пытался впечатлить Ника; Алиса знает, что меня пытались упечь в психушку, и знает, почему не получилось; Алиса знает, что нет у меня никакой кошки, и исполосованные руки — результат работы лезвия, знает, знает, знает обо всём, и я поклялся ей в Церкви больше никогда не наносить себе увечий самостоятельно и именно поэтому мы ввязываемся в драки с двойным усердием. а бабки называют нас гнилыми. прозорливые, что л?и Алиса видела, как я зашивал проникающие до мяса порезы на своём предплечье, — я тогда залил холодную комнату кровью и слёзно просил её не вызывать скорую. я знаю, что Алиса не отсюда; я знаю, что Алиса ненавидит людей; я знаю, кого она убила, и эти знания, кажется, укрепляют связь. Алиса хохочет и падает на спину, стуча балетками по неровно проложенному асфальту. ей страшно весело, мне — страшно грустно, и всё в порядке вещей. мне легче, когда больно. в её глазах то ли бесы, то ли взорвавшиеся миры, то ли хладнокровно утопленный новорождённый ребёнок, поглощённый развалившимся зрачком, но я чую отчаянное желание бездомной вернуться Домой, но я слышу её беззвучный крик, полный страшного разочарования и тяжёлой обиды. дыхание бездыханной пленницы. вот она — Боженькина справедливость. вот она — жажда разрушения. вот оно — разбитое зеркало. бедная, бедная моя Алиса, вытирающая кровь с лица белыми-белыми волосами. бедная, бедная моя Алиса, плачущая Божьими слезами — чёрными от туши и подводки. бедная, бедная моя Алиса, скучающая по Дому. мы не в стране чудес и даже не рядом. и мы никогда туда не попадём. я знаю: сейчас три четверти второго ночи. понимаю: придётся нести Алису домой на руках, — нехотя поднимаюсь на ноги и иду, медленно шатаясь вслед за кружащейся головой и белым шумом. мира как такового не существует, — думаю, глядя на размазавшуюся чёрную помаду Алисы. бытие есть форма постсознания, — думаю, кое-как присаживаясь на корточки. дети заслуживают своего преступления, — думаю, поднимая Алису и прижимая её ближе к себе, чтобы было не так холодно. она не замёрзнет — Алиса сейчас вообще не здесь — замёрзну я, и потому стараюсь ускориться. но помню, главное: не споткнуться и не упасть. думаю — а лучше бы говорил.

***

если смотреть на Алису сквозь дым, то можно увидеть её детскую наивность и завораживающую непосредственность: как легко она закусывает потемневший зефир и с каким озорством вытирает руки о листья папоротника. склоняю голову набок и вдыхаю гарь, закашливаясь. — от тебя потом будет вонять, — бурчит Алиса, недовольно скривив лицо. — от меня всегда воняет, — изрекаю, по-тупому улыбнувшись. она показывает язык и отворачивается, а я остаюсь в непонимании, как вообще такое возможно, чтобы её, её-то, называли шлюхой. чистая-чистая Дева. вспоминаю: есть грань, пересекать которую нельзя ни в коем случае, но мы с Алисой пересекли её дважды — неизвестно, когда ждать трагедию. ожидание — это ведь самый нервный этап жизни. православная газета хорошо помогает разжечь костёр. он сам догорает, а оставшиеся не зажженными страницы внезапно вспыхивают, чернеют и при помощи ветра искрами взмывают в небо, надвигаясь на Алису. она смотрит на них с простодушной прямотой и хохочет: — прикинь, волосы от таких зажгутся, а?! что делать-то? — предаваться сожжению. я тоже смеюсь, но мне не смешно. слежу за её изменчивой мимикой и встряхиваю головой. — может, будет лучше, если мы сгорим, — говорю и воровато прячу глаза в пол. Алиса хмыкает, передёргивая плечами, и морщит нос. — это отвратительная смерть, знаешь. — знаю. красивая смерть — это от твоего меча в моём сердце. или от твоей пули в лоб, — вру. красивая смерть — это убить себя самому. ещё лучше — умереть вдвоём. Алиса согласно кивает. — жаль, Анита так не думает, — тихо сетует, обидчиво надув губы. — вообще не понимаю, о чём она думает! ей Антона подавай, видите ли. а чем я хуже Антона? — злится. — ты хуже тем, что безоговорочно лучше. слишком хороша для слепой к красоте Аниты, — отвечаю без привычного сарказма, серьёзно. Алиса закатывает глаза и театрально вздыхает. — дурень ты. замолкаем. я руками выбираю белёсый пепел, параллельно вымазывая ладони в саже с углей, и ласково шепчу о нежной-нежной любви, о которой на самом деле совсем ничего не знаю. — поэты — жестокие, самовлюбленные мудаки, ты замечал? очень опасные для девушек. заинтересованно выглядываю из кострища, неопределённо пожав плечами. жду продолжения — Алиса подгибает под себя ноги. — они говорят: «я вижу смысл своей жизни только в Тебе», — взмахивает руками, — говорят: «ты меня спасла, моя Путеводная Звезда». говорят: «ты моя Муза». говорят: «я за тебя жизнь отдам». а их просили? — давит интонацией и злобно смотрит, в первую очередь, на меня. я съёживаюсь, она продолжает, вздёрнув подбородок: — бог становится первой жертвой — а значит, воспетые пропащими душами девушки первыми попробуют кровь на вкус. поэты вечно лезут куда не нужно, красивыми речами заколдовывают так, что притупляется внимание, даже сами верят, будто действительно без своей музы погибнут, заставляя девушку чувствовать себя не то виноватой, не то одухотворённой, а потом равнодушно разбивают сердце, потому что не могут быть нормальными, — вздыхает и переходит на таинственный шёпот. — потому что не могут построить крепкую счастливую семью. потому что ничего они не могут, кроме как слезливые тексты писать, меряясь с другими глубиной своей тонкой душевной организации. меряйтесь на здоровье, но зачем к девушкам лезть? я стою, поверженный, дышу едва-едва и благоговейно тяну: — а у тебя огненный меч есть, рыцарка? — я и без меча всем вам глотки перегрызу, поэтишки, когда рядом девушку невинную увижу, — цокает языком и поднимается, выправляя пряди из-за уха. — всё никак не пойму, почему ты так сладко про девушек пишешь, а сам к Нику лезешь? — нас связывают только кокс и философские темы. я не лезу к нему. Алиса игнорирует оправдания — только усмехается и, не глядя в мою сторону, подходит к костру. задумчиво перекатывается с пятки на носок, наклоняется, всматриваясь в почерневшее дерево.

я поплачу, любовь проклиная, поизящней страдать я не смог. снова утро лучами стреляет. ты не любишь меня? я у ног.

я никак не лжец. просто обманщик. Алиса говорит, что это слишком эгоцентрично — называть себя самым ужасным человеком, называть себя монстром, приписывать себе несуществующие качества, лишь привлекая внимание. но, знаешь, Алиса, я не монстр, не душегуб, не урод, не зверь. но во мне дикие звери, и что ты прикажешь сделать со стаей голодных волков, кроме как дать им себя растерзать и изнасиловать? я ведь так бессилен на самом деле и душу себя твоей любовью. я люблю убивать себя любовью к Тебе и сигаретами. возможно, я никогда бы не начал курить,

если бы не встретил Тебя.

***

называть Алису сучкой так же приятно, как пить кокосовый ликёр, разбавленный минералкой — обжигает. сучка — это мантра. я обращаюсь к Её божественной сущности. Алисе нравится, потому что я под этим обращением ничего не подразумеваю и ничего от неё в дальнейшем не требую. может быть, только того, чтобы она хоть немного заботилась о своём здоровье. но о заботе запрещено говорить вслух, о ней можно только молчать — таковы правила нашего общения. никто ни в чём не обязан. никто ничего не должен. я много говорил про эмоциональный и духовный промискуитет. настолько много, что Алиса начала заканчивать за меня фразы и опережать мои мысли. она всегда на шаг впереди. я упивался своей непостоянностью. своей социальной проституцией. своей неполноценностью. своей трусостью перед людьми. Алиса безмятежно пинает воздух ногой, разлёгшись на скамейке, и, не терпя возражений, изрекает: — твой принцип эмоциональной диспривязанности сломался, когда мы встретились. сучка. проницательная — сдохнуть хочется. сглатываю, ковыряя накрашенным ногтём засохшую коросту на правом предплечье. — да, ты вывернула меня наизнанку. хочется попросить тебя вернуть мне мою свободу обратно. — не верну. а ты — отвыкнешь. но будет больно. улыбаюсь: «всё верно. мне так нравится».

***

я раньше никогда, даже во время богослужений, не вставал на колени, потому что был болезненно горд и упрям, но сейчас — стою, приклонив голову, слушаю нарушенный ритм сердцебиения и тихий-тихий внутренний голос. я не заслуживаю прощения. я не заслуживаю пощады. я не заслуживаю счастья. я не заслуживаю Алису. задуваю свечу в руках — воск капает на пальцы — поднимаю голову и смотрю в упор на Иисуса. неравный бой в «гляделки». кровь греет разбитый нос, держусь на одном выплеске адреналина и прокручиваю моменты снова и снова. кто виноват и что делать? каждый раз, когда Алиса бьёт по лицу, сравним с желанным поцелуем смерти. каждый раз, когда Алиса злится, я надеюсь, что для меня это будет последний. ведь я нарушил клятву. не вынес испытания. я слабый и уязвимый,

а Алиса сильная. она из стали.

я тихо шепчу: 'прости-прости-прости' и знаю: она простит. моя Алиса простит. она не может не. когда-то Алиса смеялась с моих вдохновенных речей о любви к Богу. смеялась с моих молитв. смеялась с моего чистого церковного благоговения и желания посещать храмы. смеялась с того, как я говорил: «знаешь, терпеть не могу монархию, но так хотелось бы любить Царя, за которого мёртвым ляжешь в бессмысленном бою, ради которого крестишься, приняв чуждую тебе религию, для которого будешь всегда верным подданным, готовым служить аморальную службу». я ведь люблю Царя всем, что во мне есть. но Алиса смеялась не зло — не глумилась — смеялась так, как будто бы понимает меня полностью. как будто бы тоже любит Бога сильнее, чем кого угодно, но боится это признать. — тебе просто нравится подчиняться, — Алиса не уверена в своих словах и глаз из-под очков не показывает. — я просто люблю преклоняться чужой власти, — шепчу. — я безбожно влюблён в страдания. я твёрд и непоколебим в своём желании быть поверженным. — верю. я тоже верю. верю в Тебя, Алиса. потому стою на коленях перед твоим светлым ликом в моих воспоминаниях. мой Бог голоден, дитя. его надо накормить. знаешь, за что я так люблю его и так безумно перед ним трепещу? за то, что Он жесток. я преклоняю колени перед жестокостью. — знаешь, какое обещание самое красивое?

я тебя предам, обещаю.