Гостья из будущего

      Пока Лиска мылась, я быстренько заправил двуспальную кровать. Занавесил «тряпичного монстра» — так мы с женой называем гору одежды, которую снимаем с сушилки и бросаем на подоконник, но ленимся убирать по шкафам. После скинул со своего компьютерного стола весь хлам в ящички, не глядя и не сортируя; и комната приобрела более-менее приличный вид. Когда подошёл к компьютерному столу жены, поленился разгребать весь её бардак, а убрал только запылившийся конверт с надписью: «Молодожёнам!».       На кухне шумела стиральная машина.       Лиска вышла в широком оранжевом полотенце, повязанном на манер вечернего платья. Влажные волосы кончиками своими касались её изящно вылепленных ключиц. Небольшая ложбинка обозначала затаившиеся миниатюрные груди. Лиска заложила руки за спину, будто стесняясь своих тонких запястий, похожих на стрелки часов. А я сидя скрестил ноги — стеснялся предательски восстающего пениса.       — Куда ты спрятал мои шмотки, еблан больной?       — О, они… я подумал, что стоит их постирать…       Она цокнула и ответила, будто утомившись:       — Да-а-а, извращуга ёбаный. И чё, мне в полотенце теперь расхаживать?       — Я тут припас немного одежды, — я показал на табуретку со шмотками своей супруги, шедшими на выкидку, но так и недошедшими. — Это из старого гардероба моей жены, она располнела и вряд ли похудеет обратно.       — Обойдусь.       — Как хочешь. Прости, надо было спросить.       — Уже всё равно.       Она села рядом со мной. И как-то заволновалась, в ожидании будто. Её дыхание участилось, она ловила ртом воздух — резко пахнуло мятным ополаскивателем. Она тщательно подготовила себя везде. А я, наоборот, начал потеть, потому что так и не переоделся в домашнее (посчитал неприличным предстать перед дамой в заляпанных домашних трениках). Я немножко отвернулся и сложился, как книга, опираясь локтями на бёдра. Дракон рвался из пещеры… чёрт!       Я оглянулся на неё — она тоже сидела, слегка отвернувшись. Мы пробыли так минуту, чувствуя исходящее от друг друга тепло. А потом она повернулась ко мне и выпалила:       — Ебать меня будешь или нет? Тормоз!       — Э… я… не буду. Я женат. Хотя и женаты мы всего пару месяцев.       Блять, что я несу? «Женаты всего пару месяцев» — зачем сказал?       После этого обмена короткими фразами у меня вдруг отлегло. Но я всё равно сидел, коленки направив в сторону, в силу того что мой дракон снова мог… готовый сложить крылья, чтобы… Дейнерис Таргариен…       Хотя это уж совсем ужасный троп. Без комментариев.       — Знаешь, я даже разочарована, — она чуть-чуть отсела и повернулась ко мне.       — Хм, приму это за комплимент, — сказал я дрожащим голосом. Но вместе с этим чувствовал, как сексуальное напряжение спадает.       Руки она плотно скрестила на груди, по-прежнему стеснялась ими красоваться. На плечах у неё я заметил пожелтевшие синяки и, присмотревшись, ещё один увидел под мокрой прядью, на ключице.       — Окажись ты мразью, мне было бы проще, — сказала она с горькой усмешкой. — Накормил, напоил, отмыл, выебал. Всё просто, всё понятно. И я ничем не обязана, шурую утром дальше, временно сытая. Возможно, с куревом и наличкой.       У меня вдруг навернулись слёзы. Мне стало нескончаемо грустно за эту девушку. Но я понимал: если начну ей проповедовать об уважении к своему телу и личности — ничего не добьюсь. Среда уже сформировала в ней крепкую, хоть и подгнивающую, систему ценностей.       — Ты чё, сейчас заплачешь? — спросила она.       — Я? Не, это… веко же обжёг, всё ещё чешется.       — Что у тебя в голове, у ненормального? — она потыкала указательным пальцем мне по лбу, точно проверяя, не вылезет ли после этого какой-нибудь таракан из моего уха? Не ответит ли этот таракан на все её вопросы? Но после этого опять скрестила руки на груди. — Может, ты задушишь меня ночью, расчленишь и сожрёшь? Понимаю, суповой набор, но всё же… И как мне оставаться с тобой, а?       — Я писатель.       — Хм, не слышала о тебе.       — Что ж, это было больно. Впрочем, ты и не могла слышать. Я — начинающий писатель. Ну как… начинающий? Года два публикую повести в интернете, но всем на мои повести плевать, потому что я пишу реально хорошо, а людям свойственно потреблять… беллетристику.       — О, крутой, — Лиска усмехнулась. — Ну, к делу. Что, будешь передо мной не хуем, а своими текстами махать? Никто не читает, так думаешь, бродяга от безысходности начнёт?       Она рассмеялась.       — Ты продолжаешь меня ранить...       — Прости, — произнесла она абсолютно без сожаления.       — Ничего, я привык. Конечно, если ты вдруг захочешь почитать не от безысходности… Но ты мне нужна как человек. Чтобы я мог списывать с тебя образ и вдохновляться.       — Хм, мило.       Она всё же попросила почитать, и я показал ей пару коротеньких рассказов. Она сосредоточенно водила глазами по монитору. Местами усмехалась, местами хмыкала. А потом вынесла вердикт:       — Ну, знаешь, не фонтан.       По моему самолюбию был нанесён третий, самый болезненный удар. Мне кое-как удалось успокоить бурлящий котёл с помоями, именуемый гордостью автора, и спросить кротко:       — Почему?       — Как я и говорила, ты не пожил, сосунок. Вообще, зачем ты пишешь о том, чего не переживал?       — Ну… э… как бы… тренировка, — сказал я с самоуверенностью меньшей, чем хотелось бы.       — Вроде складно у тебя всё. Логично, одно с другим связано, одно из другого следует, — она попыталась скрыть зевок ладонью и снова скрестила руки.       Своими большими глазами она загуляла по комнате и стала выделять в декоре какие-то ведомые только ей подсказки для своей истории: — Костя его звали. Костя Селезнёв. Возможно, слышал о нём… Учился хорошо, знаешь, ему пророчили даже, что он в уник поступит и большой шишкой станет… да-а-а. И сам по себе нетруслив был. Наша детдомовская гопота не прессовала его, а если возникали какие-то траблы — всегда поднятой голову держал и дрался, даже если впятером на него… Бравый настолько, что даже прозвали его — капитан. Гопота зауважала быстро, так и обращались: «Эй, кэп!». Голова на плечах у него была, он подсказывал как по жизни быть и всё такое. Ходячий пацанский цитатник.       Я не смог скрыть улыбку после слова «пацанский цитатник».       — Любила его, признаюсь. Ну, да не об этом. Он, конечно, меня не замечал. Гордый был, ему и лучшая нужна была — первая красавица. Полиной её звали. Высока-а-я. Платья ей безумно шли, она намётанным глазом подбирала себе самое лучшее из того, что нам скидывали «благотворители». Естественно, — соперничать с ней? — кто я такая? Ну и, понятное дело, не один капитан на неё права заявлял. Как-то паренёк к Полине клеиться начал при всех, и она его отшила. Сказала, что принадлежит только Косте. Ну, святая! А дальше знаешь что?       — Знаю, слышал… — глухо проговорил я. — Это весь город обсуждал.       — Да, убил он её! Костя Селезнёв свою верную Полину и убил. Кирпичом во дворе…       — Может, что-то ещё произошло между ними? — задумчиво произнёс я.       — Нет, ничего.       — Ты так говоришь, будто знаешь…       — Да, знаю! Я видела каждый шаг. Признаюсь, сталкерила, — Лиска засмущалась, но продолжила: — Она ни слова ему не сказала обидного, ни до, ни после, а он огрел её, и давай… бить, бить! — Лиска, будто забывшись, исступлённо начала разгибать локоть в такт своему «бить, бить!».       Мы молчали с минуту, представляя всё это.       — А ты? Как ты всё это перенесла?       — Сокрушалась, ревела, вены резала, кричала внутрь себя, знаешь, как в колодец: «Почему-у-у?». Я в мыслях Костю уже своим сделала, пускай он меня игнорил, для меня он был важнее и ближе всех, будто мы лет тридцать душа в душу. Я сплела над ним как бы ореол, продумала идеальное будущее… то есть… — она пощёлкала пальцами в воздухе, ища нужные слова. — Он реально был со мной, во мне. И мне тупо нужно было видеть его лицо, чтобы поддерживать идеальный мирок внутри. А потом его забрали… Я очень долго думал, что сказать ей, как посочувствовать, чтобы не оскорбить, но она опередила меня, нарочито спокойно бросив:       — Да нормально всё, я это уже пережила, и теперь ни капельки не больно. Как ты думаешь, к чему я тебе это рассказала?       Я задумался, почесывая подбородок.       — Читал Горького? — спросила она, не дожидаясь ответа.       — Немного.       — Совсем, значит, немного. Он писал как-то, что все привыкли видеть причину и следствие, но он жил, сам жил в этих ужасных условиях, среди простого народа, и понимал, что жестокость бывает беспричинной. Абсолютно хаотичной.       — На всё должна быть причина или сумма причин, — сказал я. — Ты не могла знать абсолютно каждую из деталей. Любая имеет значение.       Она улыбнулась, будто говоря: «а ты и правда душнила».       — Может, оно, и так. Но хуй ты эту причину найдёшь, — заключила Лиска. — А если на поверхности всё, то не такое уж и крутое у тебя чтиво, как бы ты ни хвастался. В общем, бери пример с Кафки, если претендуешь на элитарность в своей писанине. С него ведь и твой любимый Харуки Мураками пример берёт.       — О, а ты разбираешься в литературе! — с искренним восторгом заметил я.       — В детдоме читала до того, как в Костю втюрилась. Делать там особенно нечего. Разве что залипай в телик, стреляй курить, ищи способы прибухнуть — это тоже надоедает быстро.       — Что же, ты молодец. Я рад, что встретил кого-то, кто до сих пор читает в наше время литературу, — сказал я, пытаясь умерить поднимающийся во мне пафос. — Но почему тогда ты была скромной на улице, а у меня в гостях грубишь как… сильно очень?       — Я как бродячая шавка, не будешь скулить — не бросят косточку, — сказала она обречённо. — Сама же я злая и подлая.       Я почему-то не нашёл, что ответить.       — Ты знаешь, я никому ещё не рассказывала, как чувствую к Косте. Подругам даже.       — Я ценю твоё доверие, — сказал я, но пожалел, потому что услышал её уставший вздох.       — Давай фильмец какой глянем, — предложила она. — Хотя сначала покурим.