Тролль и Петух

Я люблю тебя, Рикхард. Люблю и ненавижу до потери магии и пульса.

***

— Что, будешь опять плакать, как девчонка? — не смотри на меня так! Не ломай мои детские чувства. Я взрослый, но рядом с тобой я снова маленький испуганный тролльчонок, который не понимает, почему все вокруг такие крошечные. И лишь в твоих глазах я был меньше пылинки. — Не буду. Теперь твоя очередь, — почему я не делал этого раньше? Почему не схватил тебя за отвратительно-толстую косу отвратительно-снежного цвета? И почему я это делаю сейчас? Почему ты внезапно расслабляешься в моих огромных руках? — Ну наконец-то… — что?

***

— Трахни меня, Сульфур… Выеби как суку, ну же… — Рикхард, мать твоя нимфа продажная, да хватит меня мучить. Не могу я так, — зачем ты меня провоцируешь? Сдвинь свои молочные чресла и не тряси тяжелыми яйцами. Сорвусь же. — Прикройся, Святым Водолеем молю. — Зачем? Что ты там не видел? — раздвигаешь свою задницу, аки две половинки персика. А посередке скважина замочная. Да только если ключ туда свой суну, проломлю к чертям. — Ну Сульфур… Не будь таким жестоким… И как я дошел до жизни такой?

***

Жил себе спокойно, да хрен русалочий мне. Учусь я в академии пресветлого Урускуруса уже пятый год и спустя еще два планирую выпускаться, а там отец обещал помочь лавку открыть — на первое время пару мешочков золотых даст, а потом, когда деньги отобью, все до гроша папке верну. Так что жизнь у меня хорошая, даже очень. Была хорошей. Вот знаете, когда идешь ты по своей полянке, ягоды собираешь, а потом чуешь — оборотень дуб, под которым ты любишь пережидать жару, пометил. Хорошо так причем, как будто перед этим бочку воды в одну морду выдул. Вот и я также офигел, когда увидел нового ученика в своей группе. А такие редко приходили в середине года, обычно в начале, да и не на пятом же курсе-то. И вот объявляет препод-горгон, не по-божески шепелявя, имя этого неудачника. А я как раз увидел красивую муху: жирную такую, зеленую, у потолка вилась, мои чувствительные уши своим жужжанием раздражала. А тут какой-то Рикхарт Сшлавов. Что это такое — в душе не люблю. — Привет, — сказало смутно знакомое моей длительной памяти лицо. Веснушчатое, длинноносое и губастое. Что за бледная лягушка рядом со мной села вообще? Через пару дней от этой жабы я взвыл. Во-первых, потому что он был постоянно рядом и часто дышал мне под левую лопатку, что вызывало желание почесаться, двинув длинный нос. Во-вторых, я вспомнил, откуда мне знакома эта морда с огромными совиными глазами. В далеком детстве в моей деревне был местный задира — Курт-Ноги-Ветки. У него мать дриадой была, батя — плотник, вот все и поговаривали, что пацана из самого кривого бревна дерева его маменьки выпилили. И был у того придурка друг — Рикх-Петух. Знать не знаю, почему именно самец курицы, но пацаненок был тем еще засранцем и статус петушары оправдывал полностью. И, что самое обидное, задирал меня чаще остальных, называя Фур‐Нос-Топор. И это меня ужасно бесило: ну че ты к носу моему прицепился, немочь бледная? И вообще, сейчас куча троллих, знакомясь со мной, этому самому носу делала комплименты: у троллей чем больше нос да длиннее руки — тем красивее. А у меня руки ниже колен, могу дважды себя этими лианами обхватить. Да и худой я как тот лич, что душу за некромагию продал Старухе, так еще и осанистый. Так что рассекаю воздух я как мачта корабельная, и также на мне парусом одежда колышется. И я бы этого не заметил, если бы не этот бледный говнюк. Ну генетика у меня такая: мама‐полукикимора да папка-дрищ. От матушки мне еще и цвет волос достался — сиренево-зеленый, как покрывшиеся мхом болотным кувшинки. И если раньше я думал, что это моя изюминка, то теперь я скрывал эту заплесневевшую сморщенную виноградину, заплетая в косу. А все почему? Петух остался петухом, да только мозг мой выклевал до гладко-чистой изнутри черепушки. — Ты урод! — да ладно. — Слабак! — да ты что. — Да даже беременная кентаврица лучше тебя заклинания вяжет! — умереть не воскреснуть. И так каждый день. Так еще и этот нелюдь бездушный поселился на моем этаже и терроризировал меня еще и ночью. Как-то ночью он вконец меня достал. Дело было так. Вернулся я с занятий, швырнул мешок для учебников на шкаф, в который раз трахнулся головой о потолок и хотел или убивать, или почитать романчик. Бульварный. Чтобы с Джонами и Мариями, и сцены ёбельные только с жезлами да пещерками. Прям ух чтоб. И я, наконец, разложился на своей кровати длиной в два роста человеческих, взял книжонку в мягкой обложке. Пахнет краской и свежим хлебом — пекари такую литературу на обертку для пампушек раздирали, — кайф. А уж когда в ее затопленную норку хорек его влез — вообще экстаз. Но тут, похоже, не только Мария под своим Джоном в Эльфийский водопад превратилась: среди прочих шумов — бедные мои огромные чувствительные ушки, — были явственно слышны похабные стоны да шлепки влажные. Да вот голос этот я из тыщи узнаю, потому что каждый день он мне гадости в уши орал — нет бы шепотом говорить, изверг. И вот врываюсь я в дверь напротив своей, в один шаг пересекши коридор. И тут картина маслом: глаза совиные закатаны от восторга, соски аки вишенки наливные торчат, змий одноглазый циклопом на меня глядит, а дырка под волосатыми персиковыми яйцами того поди сейчас чехол для волшебной палочки полностью заглотнет, так похабно та хлюпала. Как мне на свою каштановую розгу, которой я так и не научился магичить нормально, смотреть, если я каждый раз теперь буду вспоминать выжженное на моих веках обхватывающее узкий и длинный кожаный футляр блестящее очко. Был бы я менее туповатым — вышел бы сразу, но нет же, нужно было дождаться самого похотливого стона и собрать взглядом все капли полупрозрачной спермы, которая фонтаном хлынула из большой рикхардовской елды. И тогда я выбежал из комнаты, в два шага возвращаясь к себе, да только захлопнутая дверь не закрыла доступ к пошлой картинке, которую забыть все никак не получалось. С того дня этот труп обмороженный еще сильнее насел на меня, забывая дверь закрыть, пока я к себе заходил, да за те пару секунд он успевал показать мне свои мелкие бледные булки да растянуть их, глядя на меня чернотой посреди своей ебливой задницы. Я и ссать в школьный туалет ходить теперь побаивался: этот блаженный как увидел мой хрен, так и не отводил своих совиных глаз — они у него, оказывается, светло-голубые, прозрачные почти, — от него, пока последняя желтая капля вниз не упала. И так постоянно: на уроках, в столовой, да даже в общежитии. И знает ведь, что среди всех остальных соседей я как летучая мышь среди крыс, и любой его стон, любой скрип его кровати я точно услышу, в отличие от тех же эльфов, что жили чуть дальше по коридору, ближе к лестнице. Я даже начал ненавидеть этого идиота. Каждый раз, когда у меня получалось замутить с симпатичной троллихой или орчанкой и дойти до «того самого», глядя на влажные изумрудные губки я каждый раз вспоминал обтянутую вокруг ебучего футляра для волшебной палочки дырку. Розовую. Совершенно неправильную в своей привлекательности для меня. Почему я вообще это помню? Столько лет жил со старшим братом, который по ночам и вздрочнуть, забыв про меня в комнате, мог. И не возбуждался ж я. А тут как переклинило: никаких женских прелестей, только похабное лоснящееся очко пацана, который постоянно ебет мой мозг. Святой Водолей, за что?

***

— Иди сюда. — Фурик, ну наконец-то. Будь я в другом настроении, за такое прозвище этот несчастный получил бы в зубы. Но я сдержался: желание заткнуть рот Петуху было сильнее. — Иди сюда, — протащив Рикхарда по лестнице за шкирку и втянув в свою комнату, я кинул пацана на кровать и стянул с себя портки. — Соси. Я ожидал возмущений и уже придумал, как облаять парня, когда он даст заднюю, чтобы потом с позором выгнать из комнаты и из своей жизни. Но я ошибся: Рикхард вдруг маньячно улыбнулся и попробовал заглотнуть головку моего хуя. Теперь эта немочь еще больше походила на жабу со своим растянутым до предела ртом, да еще и глаза пацанчик закатил так, словно не хером давился, а мятный леденец сосал. — Горло расслабь. Я сжал своей граблей — моими руками хоть землю пахай, — кадык Рикхарда, и тот стал реально давиться, заглатывая глубже, вот только дышать он теперь не мог, и я в ахуе смотрел, как по щекам парня катятся слезы, но он продолжает пытаться сильнее насадиться. — Эй, ты чего? Живой? — просрался я, резко вытащив свою каменную елду из растянутого до еще большей бесформенности рта. Провел большим пальцем по губам: мягким, оказывается, малиновым сейчас и мокрым от слюны. — Поцелуй меня, Сульфур, — впервые по-нормальному обратился ко мне этот чудик. И я, не будь окончательно поехавшим крышей, выполнил сказанную свистящим шепотом просьбу: впился в слюнявые горячие губы своими, стараясь не поцарапать крупными нижними клыками десны. Я не понял, как оказался поверх Рикхарда. Причем мы продолжали целоваться, но при этом пацан обхватывал меня ногами за пояс: он был в полтора раза мельче и в сто раз более нетраханным. — Выеби меня, — начал вдруг стягивать с себя штаны парень, что я никак не мог предугадать. И я пялил на толстый хер с оголенной розовой головкой, а потом поднял покрытые светлыми кудряшками яйца, чтобы разглядеть причину моих постельных неудач: слегка приоткрытый, с припухшими краями аккуратный яркий анус. Игнорируя мозг, я стал выпускать на волю свой язык, все глубже проникая в расслабленный зад. Чтобы вы понимали, длинные языки — наша семейная черта, маменька говорила, что у деда он вообще метровый был, может, оттого у меня по матушке три бабки да два деда. И, хоть у меня язык был длиной всего с локоть, зато чем ближе к корню, тем толще. Оттого Рикхард визжал, как омежка волчий в течку, раздвигая худые ляжки и позволяя рассмотреть, как змеится под кожей его тощего живота мой язык. — Да-да-да… Да-а-а… — орал во всю глотку Рикхард, так что последующие слова я просто не слышал, на время оглохнув. Зато этот мелкий говнюк, кончая, оттянул свой хер вниз, явно специально, чтобы залить мне все лицо своей странно пахнущей спермой. Может, она и нормально пахла, но я в ней не разбираюсь. И этот недочет Петух явно собирался исправить.

***

Хотелось бы сказать, что покой мне хотя бы снится, но бакулюм моржовый там плавал. Потому что зияющий провал меж небольших ягодиц, которые я растягивал в стороны, чтобы подольше полюбоваться на оттраханное моим языком очко, появлялся во снах моих чаще, чем дух покойной прабабки, которая пыталась обучить меня рунной магии, да не вышло, как видно. И этот блондинистый поганец просек фишку: стоило нам случайно или специально оказаться рядом, Рикхард моментально стягивал со своей жопы штаны и наклонялся, демонстрируя всякого рода приблуды из лавки ведьмы Агафьи, которая в свое время, судя по слухам, по молодости той еще распутницей была, а сейчас бизнес устроила да детей растит. И теперь в каждый удобный и не очень момент я, словно подарок на Весеннее равноденствие, раскрывал прекрасный нежный бутон, доставая из него то стеклянное яйцо с ручкой, как у затычки графина для гномьего самогона в кабинете отца, то какие-то странные крупные бусы, от которых Рикхард особенно густо краснел и покусывал мои пальцы, когда я их доставал из его зада. Так что этой тощей жопки в моей жизни было даже больше, чем требовалось. Но стоило мне ввинтить в развороченный после разных затычек зад язык, как все мысли улетучивались: настолько там было охуенно. Тепло, влажно, мышцы нежно пульсировали вокруг, а пацанчик только пальцы на ногах поджимал да периодически посильнее насаживался на мой язык, укладывая мои ладони на свой живот, чтобы я мог ощутить, насколько глубоко я в нем. Теперь этот человечек почти не язвил, зато все чаще сидел на уроках, скрестив ноги, и своими блестящими совиными глазами смотрел на меня из-под ресниц, пока я пытался его игнорировать и не смотреть на его оттопыривший портки хер. Который я уже давно хотел попробовать, да все никак: неловко все это. Ебать в жопу языком — да легко, а вот чужой хрен, пусть и красивый, в рот совать — это фу. Почему — непонятно. Зато мою елду пацан спустя несколько месяцев научился заглатывать аж на треть, уже не давясь почти, зато так похотливо прогибаясь в спине, что мне иногда хотелось разделиться на два тролля и посмотреть на Рикхарда сзади. Его вечно сладко подрагивающее очко стало для меня центром Вселенной. Так и хотелось отшлепать эту мелкую жопку за то, что я на ней помешался. Что я и сделал однажды, вот только вместо наказания вышел полный провал: пацан не просто не понял, насколько виноват, но и обкончал мне бедра, через которые я его перекинул. Но, что удивительно, хуже учиться ни я, ни Рикхард не стали. Даже наоборот: как-то даже наш препод-горгон нас похвалил, хотя змеи на его голове шипели явно что-то матерное в наш адрес. Но я все равно думал лишь о том, как бы улизнуть с урока, чтобы притащить своего похотливого блондинчика в туалет и хотя бы понюхать его. Или потереться носом о шов его портков сзади: в этом плане сильно выдающаяся часть моего профиля, оказывается, Рикхарда очень привлекала, и располагаться на моем лице пацанчик любил, чтобы после самому насадиться на мой язык. Я даже не знал, кто из нас большая шалава. Кажется, мы оба носители этой заразы. Я настолько свыкся с безумием наших странных отношений, что в какой-то момент осознал, что пью клубничный молочный коктейль, который струей выдает из своей задницы Рикхард, и даже не удивился. А что, вкусно. Да и, хоть я никогда бы в этом не признался, те неприличные звуки, что выдавало припухшее розовое кольцо, когда жидкость в нем заканчивалась и из него выдавливались пузырьки воздуха, заводили меня до выдвигающихся клыков. Как и вливание напитка внутрь с помощью шприца. Так еще и стоны эти.

***

Кажется, я помешался на одной заднице. Попросить кого-то из школьных магистров записать меня к магу разума, чтобы тот полечил мой слетевший с катушек мозг, мне было как-то позорно. Да и то, что я намного чаще целовал вечно влажную от смазки дырку Рикхарда, чем его губы, придавало нашим странным отношениям пикантности. А еще я наконец-то смог пососать его член. И он оказался твердым, горячим и дико вкусным. А брать в рот его мягкий хрен, чтобы тот каменел уже во рту, стало моим вторым хобби после магического поло на единорогах. Ассортимент жидкостей, которые я пил из на удивление вместительной задницы Рикхарда, заметно пополнился. И, что удивительно, кишечник парня всегда был очень чистым, ни тебе постороннего вкуса, ни запаха. Так что брезгливости по отношению к заду своего пацана я не испытывал, и все мои сомнения были связаны исключительно с моей неуверенностью в себе и своем выборе. И пусть я дико хочу — да, теперь я это осознал в полной мере и даже принял, — этого не подающего признаки нелюдя парня, позволил ему нагнуть себя я далеко не сразу. А было это ужасно антибрутально. На шестом курсе, когда у нас начались выездные практические занятия, Рикхард выпросил для нас общую палатку, и установили мы с ним ее на отшибе, чтобы быть подальше от остальных. К предстоящей премьере я тщательно подготовился и на момент, когда все поужинали у костров и куратор объявил отбой, уже знатно перетрусил, никак не привыкнув к пробке — а так она, оказывается, называется, — в заднице. Так что, когда Рикхард стал раздевать меня в полумраке от затухающих костров, чей свет проходил сквозь неплотную ткань палатки, я обрадовался. Может, все это выглядело комично, когда я, большой даже для своей расы, трясся от прикосновений хрупкого парня, который с диким блеском в прозрачных глазах сначала откупоривал мой зад, как ту бутыль с самогоном, а после пропал из виду, присасываясь к моему умасленному очку губами, отчего я прокусывал свой кулак насквозь, лишь бы не орать. Когда толстый покрытый смазкой член проник в меня, я почувствовал себя так кайфово, что не выдержал и застонал довольно, да так громко, что нихера не слышал потом. До тех пор, пока кончивший в меня и завалившийся на мою грудь Рикхард испуганно не заозирался. К тому моменту и я заметил, что вокруг палатки образовался синий магический купол. Синий, блять. Не красный — сдерживающий звук, а синий — скрывающий визуально. То есть мы, два долбоеба со спермой вместо мозгов, в порыве адской похоти перепутали два защитных полога, и все вокруг нас не видели, зато отлично слышали, как я ору, пока меня пялит какой-то дрищ. И плевать, что этот дрищ уже год как живет в моей комнате и я изучил его вдоль и поперек, а мой член выбрал Рикхарда единственным, на кого он теперь встает. Все равно сты-ыдно. В итоге нас чуть не выгнали со школы, но приехавшие на помощь непутевым детям предки вырулили ситуацию. Родители Рикхарда, кстати, оказались весьма приятными… мужчинами. Не сказать, что я сильно удивился, что у моего парня (о да) оба родителя оказались мужиками, больше меня удивил тот факт, что те были шкафами два на два с широченными плечами, огромными задницами и такими влюбленными глазами, когда они смотрели друг на друга, что я зырил на них с приоткрытым ртом. — Хватит рассматривать моих пап, я же и заревновать могу, — фыркнул мне на ухо Рикхард, незаметно опуская обнимающую меня со спины руку на мой зад и ощутимо вдавив пробку в мою многострадальную задницу, через которую я за последние месяцы получил больше оргазмов, чем от члена. — Ты тоже с ахуевшим видом смотришь на моих маму с отцом, — попенял я в ответ, кайфуя от ощущений в жопе и груди. Потому что в последней было многовато чувств к этому белобрысому недоразумению, который удовлетворял меня так, что я иногда встать не мог, не опираясь о стеночку. — Я не знал, что у тебя такие… колоритные родители. — Кто бы говорил. Я хоть и отмахнулся, но был согласен с Рикхардом: мама и папа мои были теми еще фриками. Родительница была на две головы выше отца, с длинными, до пола, серо-буро-малиновыми волосами, а отец приперся в академию в игривом платье в цветочек с декольте до его волосатого пупа. Они явно нашли друг друга. — Мальчики, вы можете ебаться, сколько хотите, но, пожалуйста, постарайтесь больше не попадаться этому горгону с клубком змей вместо мозгов на глаза, — поцеловав меня в лоб и Рикхарда в щеку, наставительно посоветовала мама, кидая недовольный взгляд на нашего куратора, который когда-то в совсем допотопные времена пытался увести у маменьки батю, вот только, по ходу, родительница держала его мошонку крепко, да так, что ладная жопа горгона отца, — который в своей любвеобильности обходил сатиров, хоть и был горным троллем, — не направила налево. Чего у моих предков было не отнять, так это верности себе, своему странному вкусу в одежде и своему партнеру. Пока Рикхарда отвели в сторону его мило общающиеся каким-то странным курлыканьем — точно петухи — отцы, мой батя, положив свою лопатоподобную ладонь мне на затылок, склонил меня к себе поближе — я был выше него на голову, — и проникновенно заглянув в глаза, сказал: — Сульфур, а у тебя губа не дура. Ручеек ты мой горный, обидишь этот цветочек — прибью. Хуй ты еще одного такого найдешь. Я вот твою мать как встретил, сразу понял — не денусь от нее никуда, в ноги кланяться да все прихоти исполнять буду, лишь бы была рядом. Твой Рикхард тебе явно люб, так что не проеби свой шанс, сынок. И вот батя отошел к маменьке, а я задумался о многом. Во-первых, я понял, почему я матерюсь через слово — яблоко от яблони, как говорится, во-вторых, кажется, меня только что благословили. Причем и мама, и папа. Это однозначно победа. Отпраздновали мы такое событие — родители Рикхарда тоже поддержали своего сынулю, — как обычно: меня отымели во все щели и еще долго потрахивали пальцами мой офигевший от такой чести анус. Видимо, именно в тот момент, когда я, хромая, кое-как допрыгал до туалета, чтобы привести хотя бы частично себя в порядок, мой парень на кое-что решился.

***

— Трахни меня, Сульфур… Выеби как суку, ну же… — Рикхард, мать твоя нимфа продажная, да хватит меня мучить. Не могу я так, — зачем ты меня провоцируешь? Сдвинь свои молочные чресла и не тряси тяжелыми волосатыми яйцами. Сорвусь же. — Прикройся, Святым Водолеем молю. — Зачем? Что ты там не видел? — раздвигаешь свою задницу, аки две половинки персика. А посередке скважина замочная. Да только если ключ туда свой суну, проломлю к чертям нежную. — Ну Сульфур… Ну не будь таким жестоким… — Это я жестокий? Если я свою оглоблю в твою попку суну, ты же не выдержишь. Язык мой потоньше будет, — мне хотелось скорее насадиться на твой прижатый к животу член и успокоиться. С тем, что я до конца времен буду снизу, я уже смирился. Да и кайфово от члена в заднице мне дико, да и ты в любой позиции выдоишь меня досуха. — Я не выдержу? — как-то даже хвастливо выдаешь ты и внезапно падаешь вниз, поворачивая голову вбок и опираясь на грудь. Стоя на коленях, ты завел руки назад и вдруг засунул свои тонкие длинные пальцы в свой анус, раздвигая сфинктер и демонстрируя не зияющий провал, а красивые яркие складочки внутри. — Иди сюда, не бойся. И я подошел. Потому что от этого вида мой член попытался взорваться к чертям. Я целовал, вылизывал и посасывал твой безразмерный зад, а под конец, облив ладонь смазкой, засунул ее до запястья в тебя. Кажется, в этот момент я умер и воскрес. Твое нутро было таким мягким, гладким и жарким, что я не мог перестать двигаться внутри, иногда вынимая руку и вылизывая открывшийся бутон. Ты стонал так громко, что я снова на время оглох, но на этот раз я не злился: теперь, лишившись одного из чувств, я мог полноценно насладиться тобой, не отвлекаясь. И я тебя взял. Кажется, это было мое первое занятие любовью в активной роли. До этого мне и так редко давали — мой член размером с конский, так еще и кончаю я очень бурно, — да и в те разы я не чувствовал себя так, как с тобой. Потому что я понял, что люблю. Не твое прекрасное тело, не твои прозрачные глаза, а твою многогранную личность и то, что ты делаешь меня лучше. Во всех смыслах. Ты же помнишь, как лежал на животе, пока я смотрел, как из твоего развороченного ануса течет моя сперма? Что было после?

***

А после я проснулся и не увидел тебя рядом. Я, помедлив, направился в ванную, надеясь, что ты просто сходил в туалет, хоть обычно ты просыпаешься после меня. Я встал посреди ванной и замер в шоке. Яйцо. Золотое, с красноватыми прожилками. Магией от него фонило так, что я понимал: внутри ты, вот только каким образом? И откуда столько магии? Я перенес огромное яйцо на кровать и начал ждать, потому что больше ничего не мог делать: тебя все не было, а осталось кроме тебя только это странное металлическое яйцо, которое всегда было почти горячим. И я неделю сидел рядом, не чувствуя голода и словно впав в анабиоз. На восьмой день я увидел, как по золотой скорлупе пошла трещина. Я не чувствовал, как осколки внезапно ставшего хрупким металла впиваются в мою кожу, я лишь следил за тем, как изнутри выбирается… птенец. Большой, размером со взрослую индейку, со стремительно покрывающейся желтым пухом кожей, который спустя час, наверное, сменился на взрослые перья. — Рик, — я погладил зверя, чувствуя, что это ты. Любовь моя. Твоя магия струилась по перьям, облизывая мои пальцы языками пламени, но не обжигая. А после огненная птица внезапно исчезла, и на краю наполовину сгоревшей кровати оказался ты: с совиными, но теперь горящими расплавленным золотом глазами. Такой родной и теперь взрослый. Мой феникс. Рикхард — Ну ты чего, — стирая слезы со щек своего возлюбленного, я и сам плакал. От счастья. — Ты такой красивый. Ты и раньше был красивым, но сейчас совсем прекрасный, — как же мне не хватало твоих поцелуев все то время, что я зрел в этой скорлупе. Да, трогай меня везде, я изголодался. — Теперь понимаешь, почему я так непохож был на своих пап? — улыбнулся я, глядя на то, как мой тролль рассматривает мое новое тело, поглаживая мою широкую выпуклую грудь и пощипывая соски. Раньше я не дотягивал до плеча Сульфура, а теперь я стал намного мускулистее его, хоть все еще не был его исполинского роста. — Понимаю, — м-м, как же я люблю целовать тебя. — Выеби меня. — А потом ты меня, — простонал я, покрывая твои губы частыми легкими игривыми поцелуями. — Договорились, — прошептал ты и, отстранившись, встал на четвереньки. — Хочу видеть твое лицо, — кусаю твое плечо. Ты подчиняешься, переворачиваясь на спину и обхватывая меня ногами за талию. — Люблю тебя. — И я тебя… Ах…

***

Школу мы закончили с отличием и даже построили свою лавку с колдовскими талисманами, волшебными палочками и артефактами, прежде чем ты нашел меня в агонии на кровати, которая трещала, обугливаясь. Ты не запаниковал, в отличие от меня, и сразу все понял: ты-то читал книги про фениксов. А я все откладывал изучение собственной расы, хоть отцы и выдали нам кучу томов с описаниями жизни всех магических птиц. Но ты вполне сносно принял у меня роды и следующие двадцать дней не выпускал небольшое снесенное мной яйцо из рук, даже когда вылизывал мне зад или когда работал в лавке. Так что наседкой был ты, а я не вмешивался. И вот спустя две декады у нас вылупился сын. Молодой петушок — я был таким же когда-то, пока врожденная магия не запечатала его внутри до встречи с Истинным. То есть с тобой. — Рик! — в панике ты вбежал в нашу спальню с младенцем на руках. Обычным таким: голубоглазым, как я, сиреневоволосым, как ты, и мирно сосущим палец. — Наш сын, — прижимая к себе малыша, выпалил ты. — Спасибо. За то, что подарил мне семью, за настоящую любовь. — Ты мое все, Сульфур. С самого детства я был твоим. Теперь и ты мой. Спасибо за чудо, любимый, — наши губы встретились в нежном поцелуе после взаимного обмена признаниями. — Ой! — вскрикнул я, чувствуя, как наш малыш начал сосать мою давно налившуюся молоком грудь. И ты рассмеялся, обнимая меня. Нам еще многое предстоит узнать, понять, принять. Со многим мы смиримся. Мы переживем предательства и потери. Но… — Ты мой ручей, что вернет мне силы после долгой дороги, мост, в чьей тени я буду дома. — А ты мой огонь, что сожжет меня то тла и из которого я воскресну. 19.07.2021.