Я не приглашал тебя в гости

— блядь, как же ты заебал. Съеби с хаты. Сука, больше блядь не приходи сюда. Рома только ругается. На деле же он никого не выгонит, никого не отпустит. Наоборот, будет держать сильнее. Эта любовь, если эти отношения можно так назвать, — одна боль и обида. Обида на самих себя, на своё детство, на общество. Рома делает вид, будто он бездушен. И иногда у него получается убедить в этом Олега, хотя, скорее всего, тот больше верит в то, что Рома просто продал свою душу за пачку Винстона. Рома ведёт себя так только с Олегом. Оставшись один — даже этот глупый образ исчезает. Лишь и вправду жалкое, потерянное, несчастное, обозлённое на мир существо. Только слёзы, слёзы, слёзы. Только удушение света в своём теле. Того маленького лучика, что пытается проникнуть сквозь пальцы, копошащиеся внутри Ромы, ищущие то, что похоже на жизнь. А пальцы ищут лучик. Но, в общем-то, уже давно нашли. И осталась только тьма, такая тупая, избалованная тьма. И Рома продолжает эту тьму баловать, подкармливать, поить дешёвым бухлом, которое так любезно Олежа ему каждый день таскает. В душе Рома прекрасно понимает, что отныне и навсегда он без Олежи больше не сможет. Не выживет. Хотя и с Олежей — вряд ли. Но этот мальчишка — такой наивный, такой сладкий, хрупкий, любопытный, но до чёртиков глупый — единственная груша для избиения в Роминой жизни помимо самого себя. Но всё же, сколько бы Рома не пытался убедить себя в обратном, он его любит. По-настоящему. Как никого не любил. Со стороны это просто похоже на созависимость, сплошное разочарование и горе, обиды, злобу, которую они вымещают друг на друге. Но они оба знают, что это их любовь. Такая исковерканная, избитая, поседевшая от всей их жизни любовь. И самое главное — невероятно искренняя, настолько, что многие другие позавидовали. Олежик в жизни много дерьма повидал, но такого дерьма, как Рома, ещё не встречал. А в прочем, он ведь рад, что встретил его. Верно? А так — Олежка милейшее существо, такое мягкое — идеальное для лепки. Чем Рома, собственно, и пользуется. Лепит себе подобного. Либо же себе удобного. Впрочем, разницы не много. А Олежа лишь рад Роминым манипуляциям. Он для него идол, икона, лучший из лучших и пример для всей жизни в целом. Он видит в нём всё дерьмо и всю злость. И только рад, и ему ведь нравится. Психи. — и куда ты ходил так долго? Я в следующий раз дверь на верхний закрою, и пойдёшь ты на вокзал свои недопесенки скулить. — не закроешь. Олег кинул в Рому эту фразу с большим безразличием. Он просто привык к такому общению. Ему и нравилось, в общем. Но иногда хотелось услышать искренние слова Ромы. Просто спокойный тон, обычное общение нормального человека. Просто поговорить. Как люди. Простое желание, верно? Но такое труднодостижимое, почти невозможное. Почти. — ты хочешь проверить? Давай проверим! Разворачивайся и иди! Так Рома никогда не говорил. Искренне. Да, он грубил, постоянно. Но всегда шутил, запугивал. Сейчас в глазах стоят слёзы. — я сам уйду, если надо. — так и проваливай! Какого чёрта ты вообще здесь делаешь?! Давай, вали! Олежик, сохраняя безразличие на лице, всё же испугался. Не того, что останется без крыши над кудряшками, а того, что останется без Ромы. — ты плачешь? — рот. Закрыл. Сейчас же, ублюдок. Пошёл вон! Рома даже забывал материться. Его глаза так болезненно блестели, то ли от слёз, то ли от ярости, то ли от боли. Олегу страшно. — нет. Рома начал подходить. Медленно и уверенно, очень жёстко, грубо, вдавливая пятки в пол. Рома ведь не хотел выгонять Олега. И орал на него не от настоящей злобы. Просто хотел показать, что вообще-то он зол и вообще-то хочет выгнать Олега. Но Олежа то понимал, что Ромка блефует. — да. Рому так переполняло непонимание и удивление, а-ля «вообще-то ты должен расползтись в соплях и упрашивать меня в прощении». Он даже не знал, что ответить, лишь подходил. — хочешь, ударю? — ударь. Секундная пауза. И. Олег на полу. Раньше такого не было. Что с Ромой? Олежка тут же открывает глаза и смотрит на Рому. Точнее пытается. В глазах темно, всё плывёт и кружится. Но родной, до жжения в висках знакомый и всегда, даже после самых жестоких пьянок, узнаваемый силуэт всё равно проглядывается. Олег приподнимается, облокачивается спиной на входную дверь. Смотрит на Рому исподлобья. Он вроде и не понимает, какого чёрта? Ты так никогда не делал. Что с тобой, неуравновешенный мой? Мой. — легче? — заткнись. — ладно. Олег замолчал. Ему и не хотелось больше ничего говорить. Странное и болезненное чувство — его от Ромы начало тошнить. Будто после удара осенило: «а, это же не нормально». Странное чувство. Как от Ромы может начать тошнить? Это же Рома. Такой близкий и любимый. Хотя на самом деле постоянно недосягаемый, недоступный, закрытый. Может, показалось? Рома свалился, будто мешок с костями, на пол, упëрся локтями в колени и взялся руками за голову, закрыл глаза, стал всхлипывать, поблескивать слезинками, и показался Олегу таким беззащитным, таким сопливым, глупым, противным, беспомощным… Разве не такого Рому он хотел? Такого открытого и хотя бы испытывающего хоть какие то эмоции помимо агрессии. Фу, сейчас вырвет. — пф, ничтожество. Олег произнёс это вслух? Боже, зачем? Ему будто стало жалко Рому. Нет, без любви. Как зашуганного котёнка, который сидит под лавочкой в дождь. Но Олега всегда тошнило от таких соплей. — я тебя люблю… А? Рома произнёс это вслух? Рома? Минут пятнадцать назад Олег бы расплылся во всём приятном в этом мире от этих слов. А сейчас с каменным лицом смотрит на это тело. На это жалкое тело, которое в миг потеряло всю свою крутость и неприкосновенность. — хах… Пошёл ты… Нахер… Подонок. Рома начал плакать. Уже по-настоящему, ещё громче всхлипывая. Вряд ли он плакал от невзаимной любви. Просто от всего говна и боли в его жизни. Вряд ли он любил. В миг, в секунду, в мгновение. Мир обоих просто рухнул. Исчез, развеялся, испарился, искалечился, поломался. Перевернулся с эффектом негатива через камеру телефона. Рома встал. Шагая тяжело, шагая, как нажравшийся обмякший алкаш, он направился в ванную с холодным, больным, неестественным безразличием на лице. Олег не смотрел ему в след.