I don't know what the hell you gonna do

— Спорим, я смогу тебя обыграть? — на руках две карты, на столе лежат еще три. Брови слегка сходятся на переносице, тем самым образуя на лице Чайльда выражение глубокой задумчивости и анализа ситуации, попытки просчитать варианты идеального ведения боя. Проблема только в том, что все их «поле боя» умещалось прямо здесь — на низеньком деревянном резном столике, а в этой войне Чайльд был полнейшим профаном, ибо в карты до этого никогда в жизни всерьез не играл. Видел их да наблюдал пару раз, как играют другие, но сами раскрашенные кусочки плотной бумаги в руки ему не попадали. — М, дай подумать, — Кайа картинно отрывает взгляд от карт у себя на руках, переводит его на комбинацию на столе, а только после этого всецело отдает внимание собеседнику, — если это будет так же, как в предыдущие четыре раза, то я даже не против. Если ты и дальше будешь так меня «обыгрывать», то я стану богатым. Впрочем, это разрушит мои планы… У него, очевидно, комбинация была куда более успешной, чем у соперника. — И когда же ты планировал стать богатым? — Никогда. Я умру раньше этого дня. Они встретились случайно еще по пути от постоялого двора «Ваншу» в Ли Юэ. Не то чтобы Кайе изначально хотелось коротать время с одним из Фатуи, тем более, что сам Тарталья ни разу не скрывал своего прямого отношения к организации из Снежной, но, с другой стороны, путешествовать в одиночестве было скучно, сам Чайльд оказался не самым плохим на первый взгляд — да и на второй тоже — собеседником, а до знаменитой Гавани Камня и Контрактов оставалось буквально рукой подать. В любом случае, можно было и потерпеть. Сам же Тарталья был наслышан об отношении Мондштадта к Фатуи в частности да и к Снежной — в целом, поэтому был готов, например, к ножу куда-нибудь под ребро, но… Ничего такого. Кайа оставался весьма приветлив, если так можно было сказать про его ядовитые порой улыбочки, и держал руки при себе, а Крио Глаз Бога так и не был пущен в ход. — Так и на что спорим? — Альберих откладывает карты рядом с собой, удобнее растягиваясь на обитом шелком диванчике — дорогая ткань приятно холодит кожу при касании, — и протягивает руку к столику, подхватывая маленькую пиалу тончайшей работы мастера. В «Белом жеребце» все напоминало скорее покои императора или самого Архонта, нежели простой гостиничный номер, но зато становилось понятно, почему именно эта гостиница считалась лучшей в городе и почему переночевать здесь стоило таких денег. Впрочем, вопрос денег, вставший перед Кайей, исчез моментально — Тарталья не стал уточнять стоимость и просто объявил, что подобные расходы возьмет на себя, Альберих даже возразить не успел. И, честно сказать, не то чтобы особо собирался. Джинн, конечно, когда отправляла капитана в соседнее государство, позаботилась о финансировании, вписав этот вопрос в статью расходов Ордена Рыцарей Фавония, но сумма там все равно была куда меньше той, чем оставит здесь этот странный молодой человек буквально за пару ночей. Но раз уж он платит, то кто такой Кайа, чтобы ему перечить. Меркантильная дрянь. Да, знает. Чай здесь подавали, может быть, и вкусный, но это в любом случае не вино, в котором Альберих понимал много больше, чем в методе сбора чайных листьев на высокогорных плантациях где-нибудь в долине Бишуй, или где в Ли Юэ могли выращивать чай в масштабах, пригодных для торговли. Кайа в этом опять-таки не разбирался. Равно как в Гавани совершенно не разбирались в алкогольных напитках. Что говорить, если большинство местных жителей до сих пор не могло запомнить правильное название главной мондштадтской винокурни, коверкая его и так, и эдак! Дилюка это, правда, ни капли не трогало, его в таких вопросах больше волновали продажи в регионе, но как факт. А продажи стабильно были высокими — как-никак, лучшие сорта вин из одуванчиков ввозились сюда на регулярной основе. Великий Властелин Камня дал людям мору, ввел основы и принципы контрактов с торговлей и положил начало прибыльному ювелирному промыслу, но не научил своих людей гнать вино и разбираться в нем. Кошмарное упущение со стороны Моракса — переубедить в этом Кайю было нереально. Алкоголик. Да, все еще знает. — На поцелуй, — Тарталья делает глоток из пиалы и подбрасывает в стопку со ставкой еще пару звонких монет — на что еще играть, если не на мору? К сожалению, играть вдвоем даже без раздающего последние две партии становилось все более уныло, особенно, если учесть, что стабильно победителем из этой игры выходил далеко не Тарталья, но это было все еще лучше, чем заниматься плевками в потолок, чтобы скоротать время в ожидании. Кайа же все-таки пришел сюда делами заниматься: Дилюк лично попросил его сопроводить торговую делегацию с партией нового вина, которое теперь нужно было представить в Ли Юэ, а на все бюрократические заморочки с подписанием контрактов — да будут они прокляты! — могло уйти два, а то и три дня, прежде чем можно будет возвращаться обратно домой. На самом деле Альберих подозревал, что его просто так красиво сплавили из Мондштадта и заставили заняться каким-либо делом кроме того, чтобы бесконечно притягивать к себе неприятности и откровенно этим наслаждаться, но вслух такую очевидную догадку Капитан несуществующей Кавалерии озвучивать не спешил. Равно как невысказанная мысль не являлась оскорблением, так и неозвученное предположение не могло считаться верным. — Не переживай ты так, — Кайа усмехается, скидывая с плеча прядь иссиня-черных волос, — в Ли Юэ обязательно найдется девушка, которая согласится провести с тобой ночь, ну или парень. Для этого совершенно не обязательно со мной спорить. Или в Снежной настолько все плохо с компанией на один разок? И вообще, серьезно? На поцелуй? Это какая-то игра без проигрыша. Где стимул? — Хорошо, мы просто поднимем ставки, — Тарталья разводит руками, улыбается широко и беззаботно, словно идея, которую он собирался сейчас озвучить, была совершенно безобидной и лишенной всяких рисков, — если я проиграю, ты просто поцелуешь меня и мы на этом разойдемся… В глазах Кайи — заинтересованность, вспыхнувшая вместе с отсверком свечи, Чайльд замечает это очень явно, и только потому выдерживает красивую паузу, прежде чем продолжить свою мысль. Альберих приподнимается на локте, с его лица медленно сползает маска ленивой скуки и равнодушия. Ему явно хочется узнать, что будет дальше. Что сможет выкинуть этот человек такого, чтобы заинтересовать. — А если ты выиграешь? Чайльд прячет очередную улыбку за новым глотком, только смотрит хитро и вызывающе: — Тогда ты со мной переспишь. Разом становится холоднее. Тарталье хватает самообладания, чтобы первым делом не схватиться за оружие: облачко пара слетает с губ вместе с дыханием, и Чайльд готов поклясться — он слышит, как с едва уловимым скрежетом намерзает иней на влажной поверхности пиалы, а некогда горячий чай в одночасье превращается в кусок темного льда. Он не сводит взгляда с мягко мерцающего Глаза Бога на бедре у Кайи, пока тот вообще не шевелится, превратившись в недвижимую копию самого себя, и смотрит при этом прямо в глаза. Долго. Внимательно. Нечитаемо. Вообще-то, Чайльд, как один из Предвестников, что как бы максимально и машинально обязывает, был готов ко всему и ожидал всего, но явно не этого и явно не настолько. Потому что, когда Кайа разразился откровенным хохотом, первое, что пришло Тарталье на ум — это диссонанс между происходящим вокруг и его внутренним ощущением. Это странно, но он ощутил недоумение вперемешку с облегчением: непредсказуемая реакция Кайи оставляла после себя очень много вопросов. Разумеется, Тарталья был готов сойтись с ним в схватке и даже ее причина была совершенно не важна: будь то защита чести и достоинства, деньги или банальный зов прихоти, но в то же время он прекрасно осознавал, что подобный инцидент в очередной раз может пошатнуть репутацию Фатуи на всей территории Ли Юэ, а падать ей сейчас было вообще никак нельзя, это грозило еще большим обострением отношений, и Царица этим вряд ли будет довольна. Чайльд безрассуден, но далеко не глуп. — Боги, я сейчас заплачу, — Альберих действительно вытирает пальцем выступившие в уголке глаза веселые слезы, пытается отдышаться и откидывается на спинку дивана — лед в пиале тает моментально, — а ты отчаянный. Лучший флирт в моей жизни, честно, об этом однажды сложат легенды. Нет — лучше. Я попрошу Венти написать балладу. Или вовсе отдам этот пример на обсуждение в университетах Сумеру. Чайльд, ты прекрасен! — Давай-давай, смейся, — Тарталья тихо мурлычет себе под нос, гладит кончиками пальцев края находившихся на руке карт, гипнотизирует взглядом горку моры на столе, чей блеск становился тем ярче, чем гуще становилась ночь за окнами и чем больше свечей зажигалось вокруг. — Я согласен. Вскрываемся, — Кайа сгибает ногу в колене, упираясь каблуком сапога в мягкую обивку на подлокотнике и не жалея ее ни капли. Его отношение к роскоши читалось явно и без преувеличения. Чайльд вздыхает, намеренно медленно тянется вперед со своего места и карта за картой выкладывает на столе комбинацию — сильную, с явной заявкой на победу. Кайа смотрит неотрывно, поджимает губы и чуть хмурится. В его взгляде явно прослеживалось разочарование, но природу его отследить не представлялось возможным. Чайльд ждет результата, словно вердикта какого-нибудь сурового суда, иначе по лицу Альбериха и не скажешь. — Скажи, что я выиграл, — он откидывается обратно в кресло, скрещивает руки на груди, улыбается мягко, уверенный в собственной победе. Кайа хмыкает. Кладет свои карты на стол и совершенно свободно встает с места, подхватывая из общего импровизированного призового фонда одну монетку, которую с ходу принимается перекатывать между пальцев, сокращая расстояние между собой и Тартальей, просто перешагнув низенький предмет интерьера. Наклоняется, прижимается к уголку губ — поцелуй почти целомудренный, ни на что не намекающий, но ведь в условиях не было сказано, каким именно он должен быть. Один поцелуй и все. — Остальное, — короткий кивок головой в стороны выигрыша, — так и быть, можешь оставить себе. Спасибо за игру. Тихий шорох ковра, короткий скрип закрывшейся за чужой спиной двери. Комбинация Кайи Альбериха была старшей. Пять-ноль. Чистая победа.

***

— Ты наверняка мухлевал. Кайа фыркает, не переставая наблюдать за тем, как рабочие выгружают ящики с хрупким стеклянно-алкогольным содержимым, а торговцы тем временем проверяют каждую букву в составленном контракте, чтобы все было чин по чину и в дальнейшем не возникло никаких вопросов по принципу «мы хотели это, сказали вам вот это, а думали вообще вон то». Старые бюрократы вообще цеплялись за каждую ошибку подобно стервятникам или каким-нибудь шакалам, вгрызаясь в содержимое и потроша смыслы до самой последней запятой. Это избавляло от необходимости в будущем все переделывать и переписывать, а заодно лишало Кайю удовольствия лицезреть кислую братскую морду чуть дольше обычного. Какое же гадство. Но, в целом, не так уж и плохо. — Я никогда не мухлюю. Карты — это честный спорт, — ну, может и не мухлюет, но раздавать ему в партиях обычно не дают, о чем Чайльду, что вполне логично, не было известно. Так, чисто на всякий случай, потому что затянутые в перчатки шустрые пальцы могли и не такие фокусы проворачивать помимо подтасовки. — Но ты не мог обыграть меня пять раз подряд, Кайа, — руки в боки и Тарталья превращается в разъяренного котенка, по крайней мере, именно такую прямую ассоциацию выдает рыцарский мозг, когда стоящий на ящиках Фатуи все-таки попадает в поле зрения — Кайа удостаивает того взглядом и даже целым поворотом корпуса в его сторону. — Милый мой, я просто умею играть в эту игру, а ты нет. Практика, только и всего, — медленный глубокий вдох и такой же выдох, влажный морской воздух непривычно забивает нос, — ты же не обвинял других в том, что у тебя не получается стрелять или орудовать мечом. Тут то же самое, и вообще… Альберих подбрасывает монетку, ловит ее не глядя. — ...если ты пришел сейчас только лишь за этим, то ты не вовремя. А еще я слишком трезв и немного устал. — А если я предложу сегодня вечером выпить? Уезжаете вы все равно завтра в полдень, а в моей компании лично ты все равно ничего не теряешь, — Чайльд делает шаг и наклоняется вперед, оказываясь буквально на краю ящиков. Под левым ботинком поскрипывает старая трещина рассохшегося дерева и все его положение вообще не внушало чувство устойчивости, но Чайльда это будто бы ни капли не смущало, так как он все еще прекрасно удерживал равновесие и знал, куда ногу ставить, чтобы позорно не свалиться куда-нибудь вниз, окончательно продавив своим весом ненадежную конструкцию. — Я не из Ли Юэ, у меня нет проблем с выбором вина, поверь. Играет Тарталья нечестно, сразу выкладывая на стол все свои козыри и вместе с тем не оставляя ни шанса отказаться или переиграть все в свою пользу. Он загоняет Кайю в ловушку, пользуясь своим знанием о чужих слабостях, при этом ни капли об этом не жалеет и продолжает оставаться совершенно очаровательным, каким был при первой встрече, каким был вчера и каким, по всей видимости, собирался оставаться потом. И все это под соусом откровенного признания, что все эти действия направлены лишь на то, чтобы завладеть чужим вниманием. Пусть он этого не произносит вслух, это очень ярко и четко читается между строк. Кайа действительно считал Чайльда очаровательным — это не было каким-то особенным откровением для него самого или шоком, но сдаваться так просто было глупо и неинтересно. Ничто не мешало еще вчера намеренно поддаться, понимая, что иными способами Тарталья выиграть не сумеет. Ничто не мешало вчера плюнуть на все условия и просто воспользоваться подвернувшейся возможностью, тем более, что их секс никаких обязательств под собой не имел и не будет. Но, к великому сожалению, они находились не в Мондштадте, где свобода — не пустой звук для жителей, а норма жизни и глубокая философия поведения. В Ли Юэ все документировалось, все подвергалось сомнению, все жило по букве закона и контракта. Властелин Камня, даже покинув Гавань, оставался значимой фигурой не только здесь, но и — в первую и главную очередь — в сознании. Проявлять типичное мондштадтское легкомыслие здесь — все равно, что в душу кому-нибудь плюнуть. А еще просто хотелось посмотреть, как поведет себя Чайльд в ситуации, когда его драгоценная рыбка срывается с крючка и стремительно плывет в укрытие ко дну. Да, никаких глубоких философствований на тему нравов и порядков. Все упиралось исключительно в интерес и желание развлечься. Мерзавец. Да, это он тоже знает. — Хорошо. Ладно, — Кайа поводит плечом и усмехается, поправляя привычную меховую накидку, — сегодня вечером с тебя — лучшее вино. С меня — компания. Звучит, как честная сделка. Никаких подводных камней, скрытых мотивов, примечаний чудовищно мелким шрифтом где-нибудь в конце страницы. Все чисто и прозрачно. Вино и компания. Фатуи и Рыцарь Фавония. Самый отчаянный головорез Царицы и главный алкоголик целого региона. Звучит потрясающе. Кайа действительно не находит в этом ничего странного, более того, подобная целеустремленность его подкупает. Надо же, он не просто кому-то «приглянулся», потому что такое обычно заканчивалось откровенным и страстным ничем. Чайльд действительно был готов добиваться своих целей, даже если эта цель — не мировое господство, а всего-навсего секс на один раз. — Я просто хочу реванш, — Тарталья привычно разводит руками, мол, ничего личного — просто спортивный интерес, но Кайю это ни капли не смущает. — Будет тебе реванш.

***

На четвертой бутылке следовало остановиться. Обычно для Альбериха это все равно, как если бы Дилюк литрами пил свой виноградный сок — эффекта никакого, но в этот раз что-то пошло по несколько иному сценарию. Чайльд не солгал — в вине он действительно разбирался довольно не дурно, во всяком случае то, которое он выбрал и принес легко пилось, имело приятный вкус и не было даже отдаленно похоже на опостылевший чай. Не знаменитые вина из «Рассвета», конечно, но могли составить какую-никакую, а все-таки конкуренцию. На безрыбье, так сказать. Однако, Кайа совершил огромную ошибку. Он просто не знал свою меру. Вернее как, меру-то он знал и знание его обычно не подводило, но то ли вино было незнакомое, то ли климат, отличный от мондштадтского, сделал свое дело, но Кайю развезло. Не то чтобы прямо сильно: Альберих в любом случае не стал бы голым бегать по городу или угонять чью-либо лодку, чтобы добраться до самого Бисерного парома, не имея при себе пропуск на судно. Но внутреннее ощущение себя подсказывало и даже орало, что, наверное, следует остановиться и отправиться спать, чтобы не нажить себе еще больше неприятностей, чем было до этого. Мир смазывался в яркое пятно, перестав иметь четкие очертания, становился похож на сказку. Наверное, ты еще не совсем алкоголик, если хотя бы краем сознания понимаешь, что эта безграничная яркость и приветливость — не есть нормально, но сейчас на это было по большому счету наплевать. Тарталья сидел спокойно, методично мешал карты перед раздачей и периодически отпивал из своего бокала. Он, в отличие от рыцаря, особой слабости к алкоголю не питал, а потому не падал ниц перед очередной бутылкой, пытаясь какие-то там душевные раны чем-то там залить. Вообще Альберих отпирался, упорно повторяя, что ни к каким душевным терзаниям его алкоголизм отношения не имеет и говорил только, что на него повлияло детство на винокурне, привив приличный вкус и познания в винодельческом промысле. У Тартальи на этот счет было другое мнение, о котором он теперь благоразумно молчал, памятуя о непредсказуемости чужой реакции. Ему как-то не особо хотелось внезапно получить сосулькой промеж глаз, а учитывая общее состояние алкогольного опьянения, вероятность такого исхода возрастала. — В Бездну карты, — внезапно роняет Кайа, опустошая бокал до последней капли, и подпирает голову рукой, уперевшись локтем в колено. — Прости? — Тарталья вскидывает голову, делает вид, что действительно не расслышал, но внутренне ликует и крепче сжимает колоду в пальцах, пытаясь не выдать это свое ликование. План работает. — Я ведь прекрасно понимаю, что ты все это устроил не ради пресловутого реванша, — Кайа указывает на пустой бокал, а потом им же в сторону Чайльда, — так и зачем нам теперь весь этот цирк? Ты все равно не сможешь меня обыграть. Только вот план его совершенно беспощадно раскусили и выплюнули, даже не прожевав толком. Кайа все знал с самого начала и с самого же начала позволил вести все так, как хотелось именно этому безумцу из Фатуи, потому что закономерный исход его так или иначе устраивал. Он в любой момент мог бы встать и уйти, сослаться на отсутствие настроения или какие-то внезапные дела, в конце концов, он мог просто вызвать Тарталью на поединок, если бы тому так было важно подраться лишний раз, но зачем? Да, Кайа Альберих любит, когда сложно, но в этой ситуации зачем все лишний раз усложнять? Зачем это делать теперь, когда он буквально согласился провести с Тартальей вечер и закончить его можно было бы не до отвратительного банальной и предсказуемой игрой в карты, в которой даже победителя загадывать не надо — он известен еще до начала партии. Зачем делать сложно, если можно — легко и приятно для обоих? Кайа буквально сжигает за собой всякие мосты, открывающие ему пути к отступлению, и делает единственный шаг вперед — буквально Чайльду в руки. Нормально переступить через столик — сделать это также красиво, как в прошлый раз — не получилось, дорогущее дерево мешается под ногами и Альберих болезненно спотыкается, задевая его носком ботинка. Выходит все равно красиво: рефлексы у Тартальи работают исправно и вместо неосторожного падения с возможным переломанным носом и парочкой выбитых об ближайшую мебель зубов — аккуратное приземление на колени. Кайа устраивается удобнее, сползая по ним чуть ниже — ближе к Чайльду, и давит идиотскую шутку про седлание и звание Капитана Кавалерии, которой в Мондштадте не осталось ровно в тот момент, когда последняя лошадь была нагло украдена. Чайльд едва ли походил на жеребца, но седлать его бедра было также приятно — навыки не пропьешь. Звон стекла разбитого бокала заставляет поморщиться: бить казенное имущество как-то неправильно. За бутылки было не так обидно, они уже и без того пустые, но вот все остальное… — Я заплачу, — разбрасываться деньгами — все еще про Тарталью. Кайа пытается упираться ладонью в плечо, чтобы так нагло не нависать сверху, но Чайльд перехватывает руку, чтобы через секунду прижаться губами к не скрытому под кожей перчаток запястью. Губы сухие и горячие, Кайа безвольно наблюдает за тем, как зубами стаскивают с ладони перчатку, как зацеловывают пальцы и подушечки, как прикусывают их и тут же проходятся языком словно в извинение. Чайльду нравились эти руки — всегда прохладные ладони, крепкие запястья и при всей кажущейся аристократичности во внешности по рукам Альбериха можно было сказать, что он привык к тяжелому труду и умел держать меч. От этих шершавых подушечек пальцев с застарелыми мозолями совершенно не веяло аристократизмом. Вторая перчатка следом за первой летит куда-то на пол. Кайа устал быть терпеливым, тащит за воротник на себя, едва прикасаясь губами к губам, и дергает пуговицу на собственной куртке: — Живо наверх. Верхнюю одежду оба теряют где-то на лестнице, когда, путаясь в рукавах, застежках, брошках и прочей мелочевке, клятвенно обещают будто бы друг другу в будущем избавиться от всех этих невозможно раздражающих деталей, будто бы в будущем у них будет шанс это проверить. Туда же летит маска. Пояса с брюк остаются у самой двери и грустное бряцание Глаз Бога тонет в шорохе стаскиваемой обуви и чьем-то громком смехе, когда, споткнувшись, один из них падает на пол, утаскивая за собой второго. — На кровать? — Кайа оказывается придавлен к полу: волосы растрепались, губы припухли от поцелуев, челка лезет в глаза. Глаза у Кайи — один глаз — невозможные. Чайльд тонет в них, словно в бескрайнем океане или даже космосе, где за мириадами звезд можно увидеть отблеск какой-нибудь затерянной цивилизации. Чайльд руку тянет, желая стянуть с чужого лица чертову повязку, мешающую оценить картину целиком, но получает звонкий запрещающий хлопок по ладони. — В Бездну кровать, ты посмотри на их ковры! — Альберих с упоением потягивается, запрокидывая руки над головой, цепляется ногтями за короткий ворс ковра, оставляя на искусном плетении следы, — Какие узоры, какая мягкость. Хочу прямо здесь… — Прямо на этих самых коврах? — Тарталья мягко перехватывает запрокинутые руки, прижимая запястья крепче к полу, приближается близко-близко, закрывая собой весь обзор и буквально застилая мир. Языком очерчивает губы и тут же отстраняется, не давая себя поцеловать. — На этих самых. И если не заткнешься, я сам тебя заткну, — Кайе такое положение не слишком удобно, но он не сопротивляется, запрокидывает голову, открывая беззащитную шею. Чайльд мажет губами по подбородку, склоняясь к смуглой коже, прихватывает ее зубами сначала аккуратно, чувствуя, как дергается кадык, а после кусает сильнее, оставляя наливающийся красным след от кромки зубов. Кайа стонет, стискивая челюсти, тяжело сглатывает и колкая боль укуса постепенно рассасывается вместе с тем, как Тарталья спускается поцелуями ниже. Распахивает и без того держащуюся на честном слове рубашку, дергает — пытается — брюки вниз и тихо ругается: — Как ты вообще их носишь? На то, чтобы стащить чертовы брюки в количестве двух штук и вообще раздеться, уходит на самом деле не так много времени, но по ощущениям — целая вечность, и Чайльд заметно закипает, отшвыривая ненавистную ткань как можно дальше в сторону. — Зато не болтаются на заднице, — хмыкает Альберих и широко разводит ноги, компенсируя потраченное время отличным видом на самого себя. Длинные ноги, ладные бедра, хорошо проработанные мышцы — посмотреть было на что. Оставшаяся болтаться на плечах рубашка придавала ему какой-то совершенно развратный вид, и Тарталья не мог оторваться от темных следов на коже, едва-едва закрытых белоснежным воротником. Кайа протягивает ладонь и прижимается пальцами к чужим губам с явным намеком, который Тарталья улавливает сразу же, обхватывая палец губами до первой фаланги: один, потом второй — пройтись кончикам языка по подушечкам, слегка прикусить, взять глубже, как если бы это были совсем не пальцы, то и дело вскидывая на Кайю обжигающий взгляд. Говорят, в Снежной люди холодные. Люди лишены всякой страсти, внутреннего пламени. Говорят, они подобны льду и снегу. Много чего говорят о них, и прямо сейчас Чайльд разрушал любые слухи и домыслы, потому что так смотреть может только самый живой человек. Только живой может оценить то, как дразняще Кайа дергает рубашку чуть вверх — кипенно-белая ткань контрастирует с оттенком кожи, одновременно прикрывает и нет, добавляя обстановке какой-то особенной пикантности. Кайа знает, что он хорош, что не смотреть на него просто невозможно на всех уровнях, поэтому только ложится удобнее и опускает руку с влажными от слюны Тартальи пальцами вниз так, чтобы каждое движение было видно особенно четко. Наверное, должно быть хоть какое-то чувство стыда и неловкости, когда растягиваешь сам себя пальцами на глазах у другого человека, находясь при этом в максимально открытой и откровенной позе, но Кайа не знал про это чувство. То ли количество выпитого значительно влияло, то ли собственная самооценка, но ему даже не хотелось отводить глаза. А как тут отведешь, когда Чайльд едва сдерживает себя и мелко дрожит, пережимая у основания член, лишь бы не кончить до позорного быстро. Как тут отведешь, когда пляшущие тени от зажженных свечей так соблазнительно очерчивают крепкие мышцы. У Чайльда сильные руки — он должен уметь удержать тетиву натянутой максимально долго, и всякий раз при взгляде на эти самые руки возникает только одно желание. Оказаться на месте тетивы. Сам Тарталья только радуется, что у него нет власти над Пиро-элементом, иначе от такой вызывающей и возбуждающей картины все вокруг вспыхнуло бы ярким пламенем и превратилось в пепел. Кайа давится стонами, всхлипывает периодически картинно и самую малость наигранно, потому что знает, что это возымеет эффект. Сучит ногами по полу, извивается подобно змее на этих чертовых коврах и прогибается в спине, закусывая пальцы свободной руки, потому что знает, что ни единой секунды этого своеобразного представления Чайльд не пропустит, впитает все в себя, отпечатав глубоко в памяти, чтобы потом возвращаться к этим воспоминаниям холодными зимними ночами в Снежной, когда станет совсем одиноко и скучно. — Ты так и будешь только смотреть? — приподнимается на локте, склоняет голову к плечу, смахивает мешающие прядки с лица, пытаясь хоть сколько-нибудь отдышаться, и проходится по сидящему на коленях Тарталье взглядом с головы до ног. Упрашивать же Тарталью дважды совершенно не нужно, он словно сорвавшийся с цепи зверь, получивший наконец-то долгожданную свободу, которому не нужно отдавать команды, чтобы получить какой-либо отклик. Поэтому Кайа отдает всего себя на чужую милость, позволяя перевернуть на живот, чтобы вжаться голой грудью в мягкий, разогретый от тепла человеческого тела ворс. Тартальи в один момент становится очень много — его руки то стискивают бедра и ягодицы до синяков и следов ногтей, то поглаживают напряженную спину, заставляя прогнуться сильнее и вместе с этим будто бы упрашивая расслабиться. Его голос звучит над самым ухом то грому подобно, то словно тихий шелест прилива на берегу, что ни единое слово толком не разберешь, но четко различишь настроение — возбуждение, а вместе с этим мягкость, уверенность и надежность, жадность с вожделением и безграничное желание отдавать, не требуя взамен. Животный утробный рык подобен рокоту прибоя. Тарталья противоречив и это чувствуется в действиях: то он медлит, оттягивая каждый момент, чтобы одним лишь движением языка между сведенных вместе лопаток вызвать целую толпу мурашек, прокатившихся от загривка к пояснице; то, напротив, толкается яростно, едва ли не заставляя кричать, срывая голос в сипение и хрип, чтобы на утро не было сил сказать ни слова. То он довольно смотрит с высоты и мнет ладонью напряженные мышцы бедер, буквально чувствуя, как у Кайи постепенно разъезжаются ноги в одной и той же позе — поклясться можно, что колени будут болеть невыносимо, а стертая до красноты кожа будет нескончаемо гореть. То прислоняется грудью к спине, кусая с силой шею на стыке с плечом, чтобы оставить синяк, а чуть выше по шее — засос, который Кайа будет прятать в мехах своей куртки, чтобы никто не задавал лишних вопросов. То он обхватывает ладонью горло, потом и вовсе проталкивает пальцы в рот, отчего Альберих некрасиво кусается с рычанием, то ли пытаясь сопротивляться из-за собственной нескончаемой гордости, то ли все-таки повинуясь, отдавая себя целиком в чужую власть, потому что зачем сопротивляться, если все равно хорошо? То просто удерживает себя на весу, упираясь ладонями в пол, чтобы не упасть, пока Кайа царапает ногтями ковер, пытаясь прижаться крепче. Кайа совершенно устает считать перемены настроения и собственные вспышки какого-то странного внутреннего восторга, когда Чайльд окончательно заваливается сверху, придавливая к полу, потом все-таки переворачивается, скатываясь на бок, едва не получив локтем под ребро. Самому Кайе едва хватает сил, чтобы не распластаться грудой костей и уставших мышц. Под животом влажно от пота и семени, поэтому завалиться на чужое так удобно подставленное плечо — сплошное блаженство. Кто-то из мастеров Ли Юэ потратил, наверное, пару лет на то, чтобы соткать чистое произведение искусства, чтобы два не местных кретина потом поленились дойти буквально пару шагов до мягкой и комфортной постели просто потому, что так захотелось. Идиоты. Они оба это прекрасно знают.

***

Когда Тарталья лениво разлепляет глаза, он знает, что подле него постель будет пустовать — простыни давным-давно холодные и о присутствии здесь другого человека свидетельствует только сильная помятость подушки и пара длинных темных волосков, оставшихся в цепкой ладони. Кажется, во сне он неосознанно наматывал волосы Кайи на пальцы. Одежда все еще валялась на полу и целиком принадлежала Чайльду, рядом не было даже случайно оставленной Альберихом сережки — Кайа вообще намеренно сделал так, чтобы о его пребывании практически ничто не могло сказать, максимально стерев после себя следы, даже осколки разбитого бокала аккуратно собрал и выбросил, их отсутствие Чайльд замечает, когда на минутку спускается вниз, чтобы окончательно удостовериться в том, что здесь он остался один. Многим позже, засунув руку в карман, Тарталья обнаружит игральную карту с нарисованной на ней Дамой, где на обратной стороне размашисто будет написано на скорую руку:

«Тренируйся».

Без подписи и иных опознавательных знаков, но Чайльд обещает, что в следующий раз, когда дороги приведут его в Мондштадт, так просто обыграть его уже не получится.