Зеркало

      В пристани Лотоса нет зеркал. Яньли крутится на мостках возле озера, пытаясь рассмотреть себя в новом платье. Папа привёз его из очередной поездки в другой клан. Яньли ещё не знает, зачем он порой так надолго уезжает из дома. Зачем оставляет все дела на маму, отчего она становится более раздражительной и усталой. Яньли всегда радуется, когда папа приезжает назад. Успокаивается мама, находит время послушать разученные дочерью песенки. Папа улыбается, обнимает её, целует украдкой, пока Яньли «не видит». И всегда возвращается с подарками, чтобы порадовать «своих девочек».       Яньли кружится на краю, рассматривая себя в мутной осенней воде пристани. Белое платье сияет в отражении, подобно рыбке кои. Ей нравится вышивка по краю ворота и рукавов, похожая на павлиньи перья. Изумрудные нити переливаются на солнце радугой, она специально взмахивает руками, чтобы увидеть фиолетовые и золотые отблески.       Папа много рассказывал сказок о стране, в которой обитают павлины. Где им ничто не угрожает и птицы мирно летают между деревьями, растят птенцов, поют и распускают свои прекрасные хвосты. Где тепло и солнечно, а золотые листья отражают белые цветы. Где вся природа словно подчёркивает красоту тёмных перьев, искрящихся, подобно дну реки в солнечный день. А теперь папа привёз платье, в которое вшиты павлиньи перья. Специально для Яньли.       Папа часто повторяет, что Яньли самая красивая. Он говорит, что павлины прислали платье в подарок, стоило рассказать им, насколько чудесная у него дочь. Говорит, что павлины признали бы её своей королевой, если бы она была птицей.       Папа смеётся, когда она недоверчиво хмурится. Яньли мечтает стать такой же сильной, как мама. Она не хочет быть королевой красивых птиц. Она хочет быть защитницей. Ведь рано или поздно в павлинью страну могут прийти нехорошие люди, как приходят они на лотосовые озёра. И захотят сделать больно красивым птицам, украсть их перья, птенцов. Тогда Яньли сможет прийти им на помощь. И докажет, что они не зря дали ей свои перья для платья.

***

      Яньли сидит на краю мостков, болтая ногами над заснеженной, но ещё не замёрзшей водой. Хлопья оседают на поникших чёрных росчерках лотосовых стеблей. Зимой они представляют из себя грустное зрелище. Большие белые шапки иногда падают с их макушек в воду, разрывая белую ткань поверхности чёрным провалом. Но дыра очень быстро затягивается новыми снежинками, оседающими на вновь зеркально замирающую воду. Сначала собираются чёрные трещинки, идущие от провала, как плесень на стенах забытых комнат, потом дыра незаметно глазу уменьшается. Снежинки падают в её центр, тая и исчезая, но внося свою безмолвную лепту. Вскоре тёмное пятно на поверхности озера станет таким же белым, растворится в необъятной траурной белизне. Его можно заметить только по более тонкому слою снежинок, хотя и эта разница скоро исчезнет.       Вокруг тишина до звона в ушах, только снег шуршит, оседая на доски пристани и плечи. Изредка можно услышать далёкие всплески, но они словно доносятся до ушей сквозь вату, приглушённо. Яньли рада этой тишине. Именно за ней она пришла на дальние мостки, подальше от всех.       Ноги не достают до водной глади. Под мостками темнота воды ничем не скрыта, лишь расчерчена тонкими полосками снега, обозначающими стыки между досками. Яньли встаёт на колени и упирается одной рукой в край пристани, вторую протягивая вниз.       Окоченевшие пальцы ранит тонкий лёд, намёрзший с внутренней стороны снежного покрова. Словно бы она снова по глупости схватилась за активированный Цзыдянь. Зажившие ожоги от молнии более чувствительны, чем остальная кожа. В ладонь втыкаются острые грани льда, и Яньли удивляется, почему снег всё ещё белый, как её пальцы.       Она зачерпывает горсть снега, разваливающегося в ладони, как мокрый песок. Он пахнет тиной и холодом, отличаясь от лежащего на поверхности. Там, наполовину ушедший под воду, снег смешался со льдом, полупрозрачный и серо-зелёный. От него судорогой сводит пальцы, и Яньли отбрасывает его в сторону. Зачерпывает ещё горсть и ещё. После чего болтает посиневшей уже ладошкой в расчищенном бочаге, очищая её от налипших кристалликов.       В пристани Лотоса нет зеркал. Она смотрится в темную воду. Призрачное лицо в обрамлении чёрных волос. И воротник любимого платья, выглядывающего из меха накидки, тоже кажется чёрным. Пасмурным днём нечему отражаться в глади озера и пускать разноцветные блики по кромке вышитых перьев, есть только два цвета, на которые сейчас делится весь её мир.       Яньли ложится животом на доски, покрытые снегом, свешиваясь вниз, пытается в отражении разглядеть своё лицо. Губы, вздёрнутый нос, широко открытые глаза. Она видит только чёрное дно озера, с поднимающимися к ней навстречу лентами водорослей. По обоим сторонам свешиваются пряди волос, выбившиеся из слабо затянутой причёски. Они скользят по плечам, шуршат мехом накидки и самыми кончиками касаются воды, в то же мгновение тяжелея. Через них холод и чернота мёртвой воды лотосового озера будто бы проникают внутрь. Становятся её неотъемлемой частью.       Мать часто повторяла, что внешностью Яньли пошла в отца. Его чуть иронично вздёрнутые уголки губ, мягкость черт, прикрытые глаза, излучающие тепло. Яньли была его отражением в водах пристани. Яньли была связующим звеном.       Мать иногда сетовала, что характером дочь пошла тоже в отца. Неконфликтная, тихая девочка, непохожая на ту, кто сможет стать хозяйкой в доме. Уходящая в себя, чуть рассеянная и добрая. То, что любила и ненавидела больше всего в муже госпожа Юй. А с возрастом общих черт становилось лишь больше.       Яньли смотрела за Фэнмянем, часто бегала хвостиком по всей пристани, слушая, как он говорит с людьми. И запоминала. Копировала его мимику, мягкие взмахи руками, тихие интонации. Уходя на дальний причал, училась так же небрежно поправлять рукава ханьфу, указывать на дальний предмет, садиться, чтобы складки одежд будто бы сами принимали наилучший узор.       Она смотрела на него в восхищении. Она училась быть, как он, чтобы однажды так же играючи править своими воинами. И защищать вверенных ей людей. И павлинов. Потому что мирные жители и павлины имеют намного больше общего, чем сами готовы признать. Если она научилась бы управлять и защищать своих людей так хорошо, как папа, то была бы способна уберечь павлинов от любых бед.       А сейчас в их общем доме её мать кричит папе в лицо «Предатель!». Её мать обвиняет Фэнмяня в измене.       В отражении не видно лица, тёмный провал в глубину. Яньли хотела бы знать, насколько похожа на своего отца. Ведь если они похожи и внешне, и внутренне, она однажды тоже сделает что-то не так? Ведь если они так похожи лицом и поведением, она однажды разочарует своих подданных и родных.       Со своего лица Яньли хотела бы стереть эту похожесть, но озеро показывает только темноту наступающей ночи. Снег оседает на волосах и спине. Госпожа Юй будет ругаться из-за мокрой одежды и растрёпанных волос. Все эмоции и чувства Яньли так же холодны и далеки, как противоположная сторона озера, чуть подёрнутая дымкой. В Пристани Лотоса Фэнмянь стоит перед женой, ничуть не раскаиваясь. В соседней комнате замёрзшего мальчишку с улицы осматривает лекарь.       Мать учила Яньли: поняв и осознав проблему, её остаётся решить. Если знать правила игры и предугадывать действия противника наперёд, победа сама пойдёт в руки. Но Яньли не понимает, что папа сделал не так. Не понимает его мотивов, но сочувствует мальчику, оставшемуся одному на улице в такой мороз. Она уверена, что тоже постаралась бы помочь ребёнку в беде, если была бы достаточно взрослой.       А госпожа Юй швыряет вазы о стены и украшения, подаренные мужем, – в озеро. Яньли не понимает ненависти матери. И боится однажды стать её причиной. Что часть папы, что находится в ней с рождения, однажды так же разочарует. Что та часть папы, что она взрастила в себе, как прихотливый росток, однажды заставит павлинов так же кричать немелодичными голосами на неё. Или любимого её человека, мужа, с которым она будет жить. Потому что ей непонятно, что папа сделал не так.       Яньли бы хотела другое лицо. Она встаёт на ноги, собираясь возвращаться, и видит себя в узкой полоске тёмной воды. Точнее, движение. Плавный перекат на носках, поднятая голова и лёгкий наклон назад. Она даже поднимается так же, как папа. Она уже не умеет по-другому. – Яньли, где ты была? Я тебя потерял. И замёрз. Пойдём в дом скорее, там тепло, – по мосткам к ней бежит Цзян Чэн, иногда оскальзываясь на снегу. Он кутается в накидку с мехом и смешно фырчит, когда пух от капюшона лезет в нос. Он восхитительно живой и тёплый по сравнению с Яньли. – Мама с папой ещё ругаются? – Она корит себя за этот детский и наивный вопрос, но не может его не задать. Она боится в глубине души возвращаться. Не боится матери, но не хочет запоминать её такой. Не хочет хранить в памяти дом, заполненный криком и плачем, в ответ на которые есть только протянутые руки и тишина. Вместо ответного движения в эти руки летят осколки. В доме сейчас нет тепла. Яньли мёрзнет от ощущения пустоты на месте обратного пути. Она врёт себе, что забудет крик матери и молчание отца. Только в этот раз заклинание не работает. Сама себе она не верит. – Не знаю, я давно тебя ищу. Может, успокоилась уже. Пойдём, – он берёт её за руку, хмуря брови и настойчиво утягивая за собой. Тепло руки брата напоминает, что Яньли теперь не одна. У него заклинания ещё работают. Наверное, Яньли уже слишком взрослая, чтобы верить себе. А Цзян Чэн ещё ребёнок и может верить всем своим словам, даже если они будут противоречить друг другу. Яньли верит брату. И потому старается согреться в его решимости, подсовывая замёрзшие руки под накидку и коротко обнимая его.       Яньли идёт за Цзян Чэном, заставляя себя переставлять окоченевшие ноги. Брат отряхивает её от снега и тихонько под нос бурчит, что придётся долго сидеть у жаровни. Яньли не слышит, что точно он говорит. Она внимает его голосу и осоловело хлопает глазами. Яньли не замечала, насколько замёрзла, сидя у воды и пытаясь в своём отражении найти ответ.       Она вслушивается в болтовню брата о новом щенке и приведённом папой мальчишке, улыбается бледными, обветренными губами. Она загоняет тёмные мысли вглубь, как тёмную воду – под белое покрывало безмятежности. Но в голове продолжает сиять одна мысль, как чёрные стебли умерших лотосов над поверхностью озера.       Что, если вместе с лицом и движениями она будет повторять судьбу Фэнмяня?

***

      Яньли проводит кисточкой по губам. Алая помада излишне ярка, особенно на их бледной коже. Семейная черта.       На столике рядом лежит множество открытых коробочек, разноцветных бутылочек, кисточек и заколок. Мать наверняка начала бы ругаться, заметив такое безобразие. Но она занята с новыми адептами на поле, а к её приходу всё будет лежать так, как положено.       Брат сидит смирно, стараясь лишний раз не шевелиться. Только вздыхает и закатывает глаза на каждую новую баночку и кисточку в руках сестры. Он не понимает, но терпеливо ждёт. Что особенно ценно для Яньли – молча. Вэй Ин бы наверняка крутился, болтал без умолку обо всём, лез пальцами в баночки с помадой и пудрой попеременно, пролил бы духи на свой пушистый хвост, и в заключение пошёл бы умываться холодной водой в озере, размазав по лицу всю эту прелесть.       Цзян Чэн о чём-то задумывается и рефлекторно проводит языком по губам, повторяя след кисти, после чего шипит. Яньли вздыхает, глядя на его порозовевшие зубы, и поправляет смазанный контур. – Потерпи чуть-чуть, я почти закончила. – А ты не могла найти более подходящее лицо для экспериментов? Например, маминых помощниц. Цзиньджу и... Инджи? – Цзян Чэн морщит нос в попытке вспомнить правильное имя, но всё равно путается. Он с трудом отличает их между собой и постоянно забывает правильное произношение имён, отчего часто получает подзатыльники от матери. Яньли с грустью смотрит на него, покрывая третьим слоем белил синяк через всю переносицу. Багровая синева всё равно выделяется возле глаз, особенно подчёркнутая макияжем. – Инджу. Она может обидеться, если ты снова перепутаешь её имя. Цзиньджу и Инджу всегда возле матери. И если я попрошу одну из них, она тут же об этом узнает. Лучше я ей потом покажу результат на встрече с женихом, – ещё по-детски округлое лицо брата уже заметно отличается от её, но никого другого Яньли действительно не смогла найти.       Она не хочет знать, что подумает мать, если увидит дочь за своим столиком, подводящую глаза. Или одну из немногих подружек, выходящую из комнаты Яньли накрашенной хорошими и дорогими красками. Потому что любая знакомая девчонка, в отличие от брата, не пожелает смывать красивые тени и белила, никому не похваставшись. Она захочет показаться подружкам, а то и парням в деревне. Что приведёт к новым проблемам. Потому что это мать точно не пропустит.       Яньли следует заветам отца: если можешь обойти ловушку, не наступай на неё специально, чтобы проверить, сработает ли.       Последний штрих – заколка в форме распускающегося лотоса. Яньли возится в попытке собрать волосы в подобие причёски для приёмов. Тонкие косички ложатся на виски как лепестки цветка. Яньли долго не может сообразить, как сплести витые косы в высокую, как у недавней гостьи матери, причёску. Из-под рук выходят кривые аналоги, повторяющие узор на тренировочной плети.       Оставив в покое косички, она пытается сформировать верхние пряди вокруг пучка. Между пальцев всё равно вылезают петухи. Яньли пыхтит, пытаясь призвать пряди к порядку, а брат тихо шипит и дёргает плечами на особенно неудачных рывках. В итоге цветок получается далеко не таким красивым, как у знатной женщины. Отойдя от Цзян Чэна, Яньли обнаруживает, что он ещё и съехал набок, отчего потерялась вся симметрия.       С замиранием сердца Яньли смотрит на брата и будто бы не узнаёт. Излишне бледное лицо, как у утопленника, с ярко-фиолетовыми (в цвет синяка на носу) глазами и кричаще-красной помадой, как будто вырезанной из другой картинки. А слева на ухо сползает высокая причёска, криво закреплённая слишком коротким гребнем из её личных запасов. Стоило бы его тоже взять у матери, но Яньли решила не подставляться больше, чем нужно. Она и так сманила брата в свои покои против правил, пропав из поля зрения людей почти на полдня. Чудо, что к ним ещё никто не заглянул, чтобы проверить наследников клана Цзян или куда-нибудь позвать. – Ну, для первого раза получилось неплохо. Хотя помада тут явно лишняя. Сойдёт синяк с носа, попробуешь ещё раз. Или я найду тебе зеркало, будешь на себе рисовать. Так и быть, напротив лица подержу. – Ты же себя не видишь, откуда знаешь, что хорошо? – подкалывает Яньли брата, легко щекоча за бока, тот отпрыгивает, мотая головой и смеясь. – Ты не можешь сделать плохо, Яньли. И я вижу своё отражение в твоих глазах. Давай быстрее смывать, мне уже жарко под слоем краски. Как женщины так весь день ходят? – Бормочет Цзян Чэн, снова встряхивая головой, отчего и так слабо державшийся в волосах гребень выскальзывает, а волосы рассыпаются по плечам. Брат замирает, опустив голову вниз, кажется, даже не дышит. Яньли подбегает к нему и осторожно отводит их назад. – Вроде бы чистые, краски не замарали, но, когда будем смывать возле озера, ещё раз посмотрю, – обещает Яньли, стягивая волосы брата в низкий хвост на затылке.       Естественно, по-весеннему холодной водой белила смываются плохо. Цзян Чэн оттирает глаза до красноты, синяк на носу чуть ли не светится тёмно-бордовым от холода. Яньли смотрит на него, сидя рядом на мостках, и подмечает всё больше движений матери. Резкие взмахи руками, поворот головы, поднятый подбородок, взгляд сверху вниз. Ей не по себе от того, как иногда он похож на неё. Например, в такие моменты, как сейчас.       Он снова распускает волосы, перебирая пряди и проверяя, не остался ли где на них след белил. У Цзян Чэна с Яньли не так много общего. Например, тонкие даже после стольких тренировок пальцы. Привычка плавно прогибаться в спине, собирая волосы в пучок. Холодный, пронзающий взгляд Юй Цзыюань на знакомом, по-детски округлом лице. И тонкие косички Яньли, сплетённые по типу плетей на тренировочном поле. – Интересно получилось. Если продержатся до конца дня, буду и дальше так делать. Научишь потом плести так же крепко? – Брат крутится у края мостков то одной, то другой стороной, смотря на себя в отражении озера. Яньли улыбается и кивает, сжимая руки в кулачки под драпировками юбок.

***

      Лето – время встреч представителей великих кланов, показательных выступлений и экзаменов. Время, когда земледельцы заняты на полях, торговцы по дневной жаре тихо дремлют в углах своих палаток, а нежить выходит на промысел лишь редкими лунными ночами. Время, когда адепты усердно тренируются, разучивая стойки или готовясь к выступлениям, оттачивая навыки или готовя красивые снаряжения. Когда лишь самые безалаберные резвятся и убегают. – Я там с прошлой весны не был, наверняка уже есть поспевшие зёрна! Дорожка, возможно, уже заросла, да ты и дорогу, наверное, не знаешь, поэтому я лучше первым пойду. Там сначала в низину надо спуститься, а потом через ручей… придерживай подол, чтобы не намок, сушить долго придётся на озере. На нём наверняка ветер сильный и холодно, может стоило взять тебе накидку? – Вэй Ин тараторит без умолку, перескакивая с одной мысли на другую. Яньли не уверена, что ему нужен ответ. Не уверена, что смогла бы дать осмысленный ответ. Просто не вслушивалась, что говорит названный братец. Слышала скорее интонации и в них ловила неуверенность и робость, так не свойственные Вэй Ину.       Впервые его шалость, необдуманные слова привели к таким серьёзным последствиям. Расчётливый голосок внутри шепчет, что, возможно, после этого урока от жизни он, наконец, начнёт хоть иногда думать и тогда уже бежать, подгоняемый бесами и принципами. Опыт общения с ним и память о тренировках матери говорит скорее об обратном. Госпожа Юй ещё надеется, что с возрастом он остепенится и станет спокойнее, уравновешеннее. Яньли думает, что скорее розыгрыши Вэй Ина обретут лишь больший масштаб. – Вот, смотри! – Он чуть раскрывает сложенные лодочкой ладони, и между пальцами, перебирая лапками, пролезает жук. Взмахивает полосатыми жёсткими крыльями пару раз, изгибается длинным телом и жужжит. – Вчера нашёл здесь целое гнездо светлячков. Давай наберём и вечером, как раньше, выпустим над водой? Сядем в заброшенной беседке, возьмём рисовых пирожков, и ты споёшь свою колыбельную реке.       Вэй Ин отводит глаза, предлагая всё это, чувствует за собой вину. Яньли кажется, что так должно было произойти. И в какой-то мере даже благодарна. Она хотела бы, чтобы её жизнь походила на сказки отца: любовь до конца, дом, полный надежд, любящий муж, приключения и счастье. Реальность и мать вносили свои коррективы.       Яньли до сих пор помнит, как госпожа Юй размеренным и спокойным голосом говорила ей, своей дочери, о договорном браке. О планах на будущее, важности родства кланов, о пользе, развитии отношений. Яньли смотрела на её тонкие, вечно поджатые в презрительной гримасе губы. И думала о том, насколько станет похожей на отца через несколько лет. Интересно, её муж будет с таким же презрением смотреть на неё? Ярко выделяющиеся на бледном лице губы матери без слов давали ответ на незаданный вопрос. – А-Ин, почему ты думаешь, что я красивая? Что отличает меня от других? – Яньли задаёт вопрос, на который заведомо знает ответ. Но ей хочется услышать ещё раз со стороны. Потому что, повторяя почти каждое утро, она по капельке забывает его смысл. Ответ становится бессмысленным набором иероглифов. Вэй Ину в этом она верит чуточку больше, чем себе.       Он оглядывается на Яньли чуть затравленно, но, видя поощрительную улыбку, разливается соловьём. Хотя, скорее павлином, распускающим вместо хвоста слова, такие же яркие, одновременно полные смысла, дорогие и бессмысленные для большинства окружающих, что способны лишь смотреть на них и улыбаться. Яньли слышала, что он назвал её жениха павлином. Но сам куда больше похож в такие моменты на её любимую в детстве птицу.       Бывшего жениха. Яньли постоянно поправляет себя мысленно. На людях так не ошибается. Но сама ещё не привыкла к новому статусу.       Мать рвала шёлковый шарф и металась по дому, когда узнала о разрыве помолвки. Яньли сидела на краю пристани для больших кораблей и ждала приезда отца с названным братом. Раньше она была уверена: назначенная в будущем свадьба ничего не изменила в её жизни. Яньли сидела на пристани, а по щекам текли редкие слёзы. Помолвка никак не сказалась на её размеренном быте и учёбе. Но вот отказ Цзысюаня и молчаливая поддержка его решения окружающими, кажется, что-то в ней надломили. Она почти слышала этот треск, будто от ломающегося под особенно сильным ударом манекена.       Яньли не знает, что именно чувствует после всех новостей. Потому часто сидит в своей комнате, тренируется, иногда плачет ночами, когда становится особо тоскливо и жалко себя. Потому что даже в оторванной от остального мира и его традиций Пристани Лотоса она часто слышит шёпот за спиной. Ещё одна причина быть благодарной Вэй Ину за то, что тот часто зовёт с собой.       С ним Яньли не замирает долгими часами над собственным отражением в поверхности воды, не перебирает каждый шаг, сравнивая себя с отцом. С ним она может отпустить все тревоги. Беззаботно разбрасывать облако брызг, слушать лягушек, поющих в кустах небольшого дикого озера. Бродить по мелководью, перебрасываясь шуточками и комками тины, собирать прячущихся под травинками светляков.       И Яньли благодарна ему за солнечный уголок безмятежности в своём нестабильном мирке.

***

– Есть какие-то новости о моих братьях? – Голос отдаётся в комнате гулким эхом, как в пустом храме. Несколько палочек с благовониями на столе сочатся тонкими струйками дыма. Их едва заметные алые огоньки – единственное, что разгоняет темноту комнаты.       Яньли бросает короткий взгляд на вошедшего, после чего сосредотачивается на горящих палочках. Она аккуратно сжимает бледными пальцами каменную плашку, на которую стряхивает столбик пепла, чтобы не замарать столик. Если упустить момент падения, он рассыплется тонким белесым слоем, забиваясь в узор древесных линий, и его будет очень сложно отмыть. Яньли сосредотачивается на простых действиях, сжимая холодный камень в руке, второй придерживая длинный рукав.       Она не ждёт объяснений от пришедшего мальчишки, потому что по его лицу уже знает ответ. За месяц, что она провела в Мэйшане, ничего не изменилось. Ничего, кроме того, что возвращаться ей больше некуда.       Известие пришло на следующий день после приезда. Кажется, буквально вчера она сидела на маленьком, как сказала тётушка, семейном обеде, где приглашённые флейтисты играли весёлые мелодии. На следующий день полуживой лодочник из соседней с Пристанью деревеньки пришёл к их воротам просить защиты.       Яньли ведёт гребнем по волосам. Они скользят сквозь пальцы, как мысли, расплетающиеся от малейшего прикосновения. Она пытается думать о том, что может сделать. Без армии, без сотни луков и мечей, без небывалого мастерства красноречия. Что она может сделать одна?       А что бы сделал на её месте Цзян Фэнмянь?       Руки дрожат, едва удерживая гребень. Его подарок. Который он привёз из клана Цзинь, в день её рождения, на двенадцать лет. Приехал очень поздно, уже в сумерках. Она сидела на пристани в ожидании его лодки, болтая ногами, справа и слева как птички пригрелись братья. А-Ин по чуть-чуть грыз где-то раздобытый перчик, начав с кончика. А-Чэн рассказывал о недавно выученных созвездиях Пурпурного Запретного небосвода, пытаясь высмотреть хотя бы несколько в уже проступающих звёздах. Яньли крутила в руках сорванный для неё букет нерасцветших ещё лотосов и наслаждалась теплом от того, что оба они сидели рядом, прижимаясь к ней.       Яньли смотрит на согревшийся гребень в своих руках. После приезда из Мэйшаня ей была обещана долгая прогулка и сбор лотосовых коробочек с поспевшими семенами. Чуть позже, когда начнут желтеть и опадать листья, отец соберёт котомку с едой, подведёт за час до рассвета к комнате лошадей, чтобы выехать вместе с ней в лес на пикник. Один день осени под облетающими клёнами они проводили вдвоём. Только их день, что соблюдалось неукоснительно из года в год.       Возобновление тренировок с братьями, которым летом становится скучно торчать сутками на плацу под палящим солнцем, праздник урожая, на который они хотели сбежать в город, – все обещания, как каменное блюдечко под догоревшими палочками, окрасились в серый безжизненный цвет. – Милая, выйдешь к нам на обед? Всё уже готово, пойдём, поешь с нами, – тётушка зовёт её с порога, не решаясь зайти. Не решаясь нарушить границу пространства комнаты, словно Яньли уже стала не упокоенным духом, а за пределами тени, заполненной дымом от палочек, потеряет силы. Яньли смотрит на гребень и не спешит отвечать.       Что если она была в чём-то права? Она – отражение отца. И теперь не вполне жива. Яньли интересно: если провести лезвием по руке, из ранки польётся кровь или чёрная вода лотосовых озёр? В отражении гребня она видит отсвет лампады, которую держит тётушка. Не стоит её пугать. – Солнышко, я понимаю, как ты скорбишь. Я не меньше тебя поражена тем, что сотворил клан Вэнь. Цзыюань... Нам всем будет её не хватать. Но не стоит запираться в своей комнате из-за этого. Ещё есть шанс что Цзян Чэн выжил. Не стоит себя накручивать до того, как станет известно наверняка. Тебе нужно поесть. Пойдём к нам, – тётушкин нежный голос затекает в уши, как расплавленный воск. Ждать. Ей остаётся только ждать? Ждать известий, ждать, что кто-то решит её проблемы, что придёт брат, что клан Вэнь уничтожит неизвестный герой. – Я скоро приду, – наконец, отзывается Яньли, откладывая гребень. Рукавом она задевает чашечку с пеплом, но лишь небрежно отряхивает его. В руке лента. Алая. Вэй Ин любил этот цвет, говорил, что он напоминает ему о матери. Цвет радости, счастья, процветания. Цвет крови и клана, чей глава возомнил себя Солнцем.       Яньли туго затягивает лентой волосы в низкий хвост, чтобы они не мешались. Она помнит, как любила возиться с волосами Цзян Чэна, тренируясь на нём заплетать себе косы, а потом и более сложные причёски. Её самый строгий критик и верный помощник в сборах на праздники. Яньли хочет, чтобы он снова заплёл ей два хвостика, оплетённых косичкой, как в детстве. И потому небрежно убирает волосы назад в ожидании встречи.       На постель она в беспорядке скидывает платье, которое привыкла носить в Мэйшане. Этому небольшому городку, по весне тонущему в цветущих сливах, и самой тётушке шли розово-фиолетовые летящие ткани, полупрозрачные накидки. Яньли надевает форму адепта клана Юньмэн Цзян. Для дела она подойдёт больше, да и скакать на лошади сподручнее в одежде, сидящей по фигуре, без лишних летящих тканей и множества слоёв.       Мать всегда подчёркивала, что в форме они должны вести себя достойно. И подавала в этом пример всем своим видом. Никогда и никто не видел, чтобы Юй Цзыюань появилась на людях хоть с одним изъяном в одежде или причёске. Яньли затягивает пояс на талии, вспоминая, как это делала мать: перекрестить руки, подтянуть за концы, оправить нижние одежды, чтобы они легли правильными складками, заколоть фибулой. Холодный металл скользит в пальцах, не сразу удаётся закрепить её ровно. Иголка царапает острым концом.       Она поднимает руку к самым глазам и смотрит, как две чёрные капли стекают по коже, чертя тонкий след. Привкус железа на языке. Она не знает, мерещится ли ей запах стоячей воды, как из холодной пещеры, или он исходит от её рук и волос. Яньли на миг останавливается у дверей, обнимая себя за плечи. Погружаясь в это ощущение. Словно в последний раз перед уходом пытается почувствовать руки папы поверх своих. Её окружает запах лотосовых озёр.       Яньли многое знает о главах кланов благодаря отцу. Мало кто из них согласится пойти против клана Вэнь в открытую. Но если немного подтолкнуть к нужным мыслям, они быстрее поймут, что необязательно рваться напролом. И Яньли знает, к кому стоит подойти сначала.       Она кладёт руки на двери, прикрывая глаза и выдыхая. После чего выходит из комнаты и, как будто продолжая разговор, спрашивает: – Тётушка, ты ещё поддерживаешь связь с госпожой Цзинь? Они в порядке? Я слышала, что их разведывательный отряд из захваченной деревни вернулся с потерями. – Ох, моя дорогая. В этой бойне многие из нас несут большие потери. Надеюсь, что их жертва была не напрасна и глава придумает, как использовать добытую информацию во благо. – Я бы хотела к ним съездить. – Это сейчас опасно... Но я попробую придумать что-то. Госпожа Цзинь будет рада увидеть хотя бы тебя живой! Заодно спрошу, как те пострадавшие мальчики. Может, они могут помочь тебе в поиске брата, – тётушка верит каждому слову Яньли, хлопочет и охает, не забывая составлять список того, что ей стоит взять с собой, что передать госпоже Цзинь. Яньли не перебивает. Бессмысленно. Она идёт позади след в след, прикрыв глаза. Первый ход сделан.

***

      Суп в котелке закручивается водоворотом. Кружатся капельки жира, над водой поднимается горячий пар. Если взяться за крышку без ткани, она будет до красных пятен жечь. Яньли иногда забывает и прячет от братьев руки, покрытые мелкими ожогами, в рукавах. Ведь это не так важно.       Фэнмянь часто говорил, что готовка для него сродни медитации – успокаивает и настраивает на нужные мысли. И полезна для окружающих. Яньли часто сидела маленькая на кухне, когда папа колдовал над любимыми блюдами. Он действительно походил на волшебника из своих сказок: расслабленная, лёгкая улыбка, уверенные движения, сродни танцу, стук ножа о доску, звон кастрюлек, треск огня, как музыка, что вторит его колдовству.       Сейчас она стоит над кастрюлей сама. Только вот большой котёл, висящий над костром и узкий столик, притащенный кем-то из солдат в палатку повара, – не самая располагающая обстановка для возвышенных мыслей. Но Яньли рада и такому. Когда она занята делом, получается думать о картах, об отрядах, идущих на штурм или в разведку, отстранённо. Когда она пытается сделать это, сидя в одиночестве в палатке, то видит лишь свою ненужность.       Под пологом, отделяющим её от остальной армии, готовящейся к бою, Яньли может только смотреть на отражение в мече. Тонкая полоска металла лежит в руках. Короткие минуты спокойствия отравлены горечью смешанных чувств.       Она смотрит в свои глаза. Знает, что ей не место там, на поле боя. Как говорят братья, она нужна здесь. Смотреть за ранеными, готовить еду уставшим воинам, помогать, если те не замечают расставленной хитро ловушки, подсказывать в трудный момент единственно верное решение. Потому что ей иногда с позиции наблюдателя лучше заметны неочевидные вещи и простые действенные удары. А ещё отчётливо видно, насколько она бессильна.       Идёт война, умирают люди. Два дня назад они проходили через деревню, которую долго пытались отбить. На входе стояло маленькое каменное божество, которому жители часто оставляли подношения, чтобы призвать удачу, – чашу с вином, пару фруктов. Его тело после захвата было разделено на две неравные половины. Серая сторона улыбалась щербатыми губами, протягивая руку за подаянием. Тёмного цвета сторона неровными брызгами заходила на каменную, словно бы скрывая улыбку статуи, а на боку виднелась крупная линия скола от удара меча.       Трупы убитых убрали, улицы выглядели чистыми, если не обращать внимания на попадающиеся на земле то там, то тут пятна того же цвета, что и вторая сторона маленького божества удачи. Яньли думает, что вряд ли теперь кто-то принесёт ему фруктов, искренне жалея, что тот остался без даров.       Она старается не вспоминать, скольких людей не донесли до лазарета за эти несколько дней. И сколько не причастных к заклинателям людей было до нападения в деревне. Особенно, когда натыкается взглядом на простенькую куклу, валяющуюся возле забора, и спешно его отводит. На платьишке из мешковины виден чёткий тёмный след детской ладошки.       Яньли думает, что не способна защитить никого. Даже близких людей. Цзян Чэна и Вэй Ина. Каждый день они подвергают себя опасности. Каждый день смотрят в лицо смерти, потому что не могут оставить отряды без командования. Яньли же может только ждать. Готовить еду в помятом уже котелке, стирать и сушить бинты, держать кричащих мужчин и женщин в лазарете, пока лекари пытаются им помочь. И за это корит себя долгими вечерами в свете лучины в палатке. Она слишком слабая, чтобы быть защитой кому-либо. Слишком слабая, чтобы признаться самой себе, что боится. – Сестрёнка, как ты? Устала? – Проскальзывает в палатку к ней Вэй Ин. У него блуждающий взгляд, как у человека, который не спал несколько суток, и нервные, дёрганые движения. Ни он сам, ни Цзян Чэн не сказали ей, что произошло до их встречи после сожжения Пристани лотоса. Но Яньли примерно догадывается, что могло быть. И не задаёт лишних вопросов. Не хочет тревожить их сейчас, пока воспоминания слишком свежи.       Вэй Ин как-то очень естественно садится рядом с ней на пол и, не обращая внимания на меч в опасной близости от себя, кладёт голову ей на колени. Яньли убирает оружие в сторону. И думает, скользя пальцами по волосам названного братца, что, пока она сама не видит своего пустого взгляда, можно притвориться, что всё в порядке. – Мы ведь сможем жить дальше, А-Ин? После всего, что здесь было. После того, как погаснут костры и люди вспомнят о том, что живы. Мы вспомним о том, что можно желать чего-то, помимо борьбы и убийств? – Яньли не смотрит Вэй Ину в глаза. Ведёт пальцами вдоль распущенных прядей, массирует кончиками пальцев кожу. Её правда волнует этот вопрос. Как и много других, которые можно задать сейчас, в полутьме палатки. Но о том, почему она, даже сидя так близко, не чувствует его энергии, не спросит. Потому что все догадки Яньли сходятся в одном. В том, что ей страшно озвучить, чтобы оно не стало правдой. Как никто из них не говорит о смерти родителей. О том, что им некуда возвращаться. Тень отца грустно смотрит на неё с той стороны лежащего рядом меча. – Мы выживем, сестрёнка. И ты, и я, и Цзян Чэн. Даже этот напыщенный петух Цзысюань, которому я набью морду, как всё закончится. Отстроим пристань. Посадим лотосы. Сядем все втроём в лодку, отплывём в середину, соберём целую чашу семян и будем, как прежде, смеяться и есть их. И никто нам не помешает. Всё, как ты скажешь, будет. Я обещаю тебе, мы будем там, в этом будущем, которое создадим.       Яньли улыбаясь, гладит брата по голове. Он даже чуть-чуть оживает, воодушевляясь собственной речью. Она знает Вэй Ина чересчур хорошо, теперь ей остаётся лишь слушать. В какой-то момент сама начинает верить, что скоро всё будет хорошо. И что её действия тоже приносят пользу. Этого разговора ей хватит на некоторое время. Яньли вкладывает меч в ножны, но знает, что ненадолго.

***

– У тебя красивые глаза, – Яньли смотрит снизу-вверх на смущённого Цзысюаня. Она копирует улыбку отца. Напоминает себе, что для большинства людей это звучит как комплимент. – Ты всё больше удивляешь меня, – Яньли опирается на его руку и встаёт со скамьи. Цзысюань вывел её на прогулку перед сном в сад возле пагоды. Увёз сюда после свадьбы, подальше от людских глаз, подальше от своей семьи. – Я стараюсь. Тебе ведь нравятся сюрпризы? – Он краснеет, едва заметно втягивая голову в плечи. Если бы Яньли не прижималась к нему, может, даже не заметила бы этого. Она смеётся и треплет его по голове, как большого пса, отчего ощущение, что смотришь на нахохлившуюся птицу, только возрастает. – Когда они приятные – очень. Но от тебя я готова принять любые, – Яньли улыбается уже искренне. Он сам для неё, как олицетворение сюрприза. Не подарка даже, а неожиданности. Вознаграждения за всё пережитое от судьбы.       Она ещё не до конца верит, что спустя столько лет пожелание матери сбылось. Она вышла замуж за Цзысюаня. Вошла в его дом как жена, в алом наряде с золотой росписью по подолу. А он смотрел только на неё. И во всех его движениях, во взгляде, в словах она читала восхищение и привязанность. Ту самую любовь, о которой мечтала, сидя на пристани много лет назад или глядя на родителей.       Цзян Чэн не понял внезапного её порыва. Что говорить, он старательно избегал Цзысюаня на совместных приёмах, хотя и не злился более. Просто не понимал их семью. И как воплощение всего, чего он не принимал в них, был Цзинь Гуаншань.       Цзинь Гуаншань, сменяющий одно увеселение на другое, на виду у всех обнимающий девушек в откровенных нарядах и пьющий одну чашку вина за другой. Цзян Чэн старался на него не смотреть лишний раз. Чтобы не всплывали из памяти отпечатавшиеся там навсегда картины. Моложавый мужчина в красных пылающих одеждах с отёчным после пьянки лицом. Похотливая улыбка и масляные взгляды в сторону девушек, прячущихся за спинами друзей и братьев из клана, что стараются не поднимать головы. Широкие взмахи руками, отчего рукава задевают стоящие рядом кубки или других людей, шатающаяся, скользящая походка. Девушка в приспущенном с плеча ханьфу и десятки кричащих о богатстве украшений в волосах, отчего голова кажется огромной на худом теле, закутанном не слишком усердно в разноцветные ткани, излишне подчёркивающие все изгибы.       Яньли не видела Вэнь Чао и его любовницы. Не была в Пристани Лотоса, когда Линцзяо приказывала своим людям хватать адептов Пристани и убивать. Не слышала её визга и треска в последний раз вздымающегося Цзыдяня. Но читала всё это в глазах брата до сих пор. И для его спокойствия держалась на расстоянии.       Пока Цзинь Цзысюань не подошёл и вежливо не попросил пройти с ним на личный разговор. Пока, сияя красными щеками даже в тени деревьев, не преподнёс перевязанные лентой цветы орхидеи в знак примирения. – Я была очень взволнована, когда ты так неожиданно отдал мне столь символичный подарок. Точнее, красный, как те цветы, буквально впихнул его мне в руки и что-то невнятно пробормотал, – поддразнивала мужа Яньли, цепляясь за его руку во время подъёма по растрескавшимся старым ступенькам. Она никогда не была сильна физически, и не скрывала этого. Мать не настаивала на преодолении своих пределов, ей хватало тренировок адептов, братья сами готовы были носить её на руках, лишь бы сестра была счастлива, а теперь она и вовсе запустила себя. Яньли положила вторую руку на уже видимый живот, поддерживая его. Так подниматься по ступеням стало куда удобнее, нежели держась обеими руками за Цзысюаня. Ей всё ещё было непривычно новое положение. – Я очень сильно волновался! Твои родственники за одно неверное слово и косой взгляд и убить могут. Не так просто было решиться подойти к сокровищу двух драконов. Но после войны у меня было достаточно времени, чтобы пересмотреть свои взгляды на многие вещи. В отличие от опыта ухаживаний. До сих пор не понимаю, как мне удалось привлечь твоё внимание, – оправдывается Цзысюань, останавливаясь и давая время запыхавшейся Яньли передохнуть. Он с каждым днём становится внимательней, старательно исполняя немногие прихоти.       Они оба учатся жить вместе. Яньли – смотреться в зеркала без внутреннего замирания, потому что в отражении ей до сих пор мерещатся призраки, Цзысюань – спокойно принимать все грани её характера и умений, не огрызаясь на попытки помочь с документами или составлением речи. – Ты был очень мил. И очень оригинален, – Яньли отворачивается и старается не рассмеяться в лицо супругу. Да, от второго подарка после знаменательных для их отношений орхидей, даже её брат был в шоке. Всю неделю после ходил и бормотал под нос, что до такого идиотизма не доходил даже Вэй Ин. Но после не препятствовал их встречам и даже сам предложил послать сватов. – Ты что, до сих пор помнишь этот позор? Забудь, я был не в себе! – Кипятится Цзысюань, притворно обижаясь на прорвавшийся смех. – Ни за что! Это лучшее моё воспоминание! Красивее тебя в водорослях, зелено-золотом мокром ханьфу и лягушкой на голове не было мужчины в моей жизни, – Яньли упирает кулачки в бока и задирает голову, изображая великого учителя, объясняющего непутёвым адептам прописные истины, после чего снова сгибается от смеха. – Потому что я держал в руках букет кувшинок и лотосов? – Цзысюань недоверчиво поднимает бровь, приобнимая её за плечи. – Потому что ты держал в руках украденные для меня из чужого озера кувшинки и лотосы. Ещё и семена сам почистил. Такого щедрого жеста для меня никто не совершал, – Яньли щёлкает его по носу и замирает в кругу тёплых рук. Он стоит на ступеньку ниже, отчего становится одного с ней роста. Яньли без страха откидывает голову назад, ему на плечо, и смотрит вверх. Над их головами качает ветками в такт неслышным порывам ветра сирень. Исход весны.       Яньли рассматривает звёзды, чувствуя за собой крепкое плечо мужа, запах лекарственных трав от волос. Сегодня он помогал ей их собирать и раскладывать сушиться на солнце, после того, как заметил в саду. Сначала возмущался, что Яньли совсем себя не бережёт, что лучше бы доверила дело служанкам. Она просто стояла и глядела на него, поглаживая пальцами только что сорванный лист мяты в руках. Спокойно. Цзысюань замолчал, уставившись на её руки, после чего убежал в дом.       Яньли удивлённо провожала его взглядом. И была вознаграждена за непродолжительное ожидание. Цзысюань принёс ей скамеечку с несуразной, откуда-то из другого места взятой подушкой, в приказном тоне сказал садиться, а после бухнулся на колени и спросил, что из этого ей нужно собрать. Как бы Яньли ни убеждала его, что прекрасно справится сама, он утверждал, что час времени в день перед обедом может потратить на свою жену и мать будущего ребёнка. И держал обещание. – Всегда поражался желанию людей смотреть на звёзды. Вокруг столько странных, удивительных вещей, которые большинство, как и я сам ранее, обходят стороной. Просто не замечают в потоке дел. Но продолжают высматривать фигуры и предзнаменования в небе, – шёпотом признаётся Цзысюань, крепче сжимая руки. Яньли делает вид, что проводит пальцами по качающимся в высоте веткам сирени. Она отвечает не сразу, желая объяснить свою мысль. – Так проще. Наравне с прекрасным есть ещё и уродливое, а его замечать легче. Замечать проще ужасающее. А небо не может разочаровать, испугать. Оно не стремится покорить людей, живя по своим законам. И им легко восхищаться абстрактно. Например, все признают красоту павлинов, но в первую очередь вспоминают о их «заносчивости», «неверности» и «бахвальстве». Так же с людьми – даже у самого возвышенного и просвещённого человека при желании можно найти недостатки. И их ищут специально, желая развенчать невозможный идеал. А звёзды идеальны своим вечным существованием, потому что мертвы. Они не меняются, не делают предосудительных вещей. И потому ими восхищаются спокойно. Все поймут, никого это восхищение не удивит, – Яньли говорит с паузами, медленно, вспоминая своё детское увлечение. И думает совсем не о звёздах. А о том, что достигла своей мечты. – Значит, ты немного особенная. И мне понадобилось много времени, чтобы научиться смотреть не только на звёзды, – Цзысюань хмыкает и шагает вперёд, придерживая Яньли за талию. – Пойдём? У меня ещё есть незавершённые дела, не хотелось бы засиживаться за свечами допоздна.       Яньли кивает ему и встаёт ровно. У них ещё будет время вот так стоять вместе, обнявшись. У них впереди вся жизнь.

***

      У Жуланя глаза Яньли. Она смотрит в них и не может бороться со страхом. Едва сдерживая слёзы, кладёт лопочущего малыша в люльку. Ничего с собой не может поделать. Она вновь вспоминает отца.       После свадьбы она почти поверила, что не так уж похожа на отца. Что смогла обмануть судьбу. Поверила, что не скоро ещё будет вновь терять близких, ведь и муж её, и братья – сильные заклинатели, что не дадут себя просто так убить. Братья...       Яньли в ярости сдёргивает с косы алую ленту, громко звенит бубенцами на её концах, вырывает несколько запутавшихся в её узлах волосинок. Хочется кричать. Слёзы текут по щекам, и она с присвистом, мелко дышит, сдерживая рыдания. Она не понимает: за что?       Что Цзысюань сделал Вэй Ину? За что он так обошёлся с ними? С ней, что растила его, с её мужем, готовым принять заклинателя, несмотря на недовольство всего остального мира, с их общим сыном, которому он давал первое имя. Яньли думает, что вся их семья проклята. Или, может, отец, за которым она повторяла каждый шаг. Иначе как объяснить, что её мир рушится снова, падает трупами к ногам, а она даже не может ничего с этим сделать. Снова.       Яньли внезапно останавливается посреди комнаты, замечая краем глаза резкое движение и смотрит безумным взглядом в чёрное стекло. В Золотой Башне Кои много зеркал. Золотые блюда, полы, множество ваз и украшений, и, конечно же, зеркала в массивных оправах. С множества поверхностей смотрит её искажённая копия в обрамлении белых цветов. Яньли не любит бывать в официальной резиденции клана Цзинь.       Но праздники заведено с давних времён встречать в Золотой Башне Кои, и она не может отказать Цзысюаню в этой маленькой просьбе, хоть и не любит там бывать. Просто как можно чаще гуляет по дорожкам висячих садов среди клумб или сидит в своей комнате, из которой выветрила все запахи духов. Ещё одна из причин не любить официальную резиденцию. Приторный запах цветов пропитывает стены насквозь. Яньли как могла заменила их легким запахом лотосов и воды.       Цзысюань говорил, что Яньли пахнет талой водой и только что сорванной травой. Она смеялась и отговаривалась тем, что часто возится с лекарствами и садом, оттуда и запах.       Яньли смотрит в единственное в комнате зеркало. За плечи обнимает грустный призрак отца. Её окружает запах лотосовых озёр. На щеках чёрные капли, смесь слёз и тёмной воды, над которой склонились гниющие остовы раньше прекрасных цветов.       Яньли подходит ближе к зеркалу на стене. Она не видит своего лица в полутьме комнаты. За окнами пасмурно, собирается дождь. В комнате без свечей видно только общие очертания вещей. Она шагает ближе, пытаясь увидеть себя и убедиться, что отец за спиной ей видится с горя. Но запинается о меч.       Золотой меч Цзысюаня. Яньли отбросила его прочь, как только закрыла двери их спальни перед носом Цзинь Гуанъяо, принёсшего весть. Ей вместо мужа остался меч, что не смог его защитить. Как и она сама. Какая ирония.       В сундуке у самого дна она находит белое платье с вышивкой павлиньими перьями вдоль ворота и рукавов. Когда Цзысюань случайно наткнулся на него, долго удивлялся. Яньли в шутку сказала, что это её приданное, если дочка родится. Но на самом деле хранила на самом дне сундука память. Память об улыбке отца, об интонациях матери, бурчании Цзян Чэна и его скромных подарках, о шутках Вэй Ина и своём обещании их защищать.       Когда Яньли выходит из своих комнат с ребёнком на руках, к ней в ужасе подлетает госпожа Цзинь, что-то, кажется, говорит, машет руками. Вокруг никого больше нет, за что Яньли ей очень благодарна. Но в ушах похоронным звоном звучит знание о том, куда направились все заклинатели. Где ей нужно быть. – Присмотрите за ним, пожалуйста, пока я не вернусь. И из пелёнки не разворачивайте. Она не заговорённая, но мне так будет спокойнее, – Яньли смотрит застывшим взглядом на дёрнувшуюся от её попытки улыбнуться госпожу Цзинь. Та замирает на некоторое время в непонимании, хлопает глазами, пока Яньли молча стоит и ждёт её реакции. Всё с тем же стеклянным, таким не привычным для окружающих взглядом.       Госпожа Цзинь тут же убеждает, что конечно же посидит с малышом Жуланем, посмотрит, чтобы он не замёрз и был весел, пока его мама подышит свежим воздухом. От тона, с которым она это произносит, Яньли начинает подташнивать. Или от запаха духов, из-за которого у неё слегка кружится голова.       Она разворачивается, отчего полностью белое, словно саван, ханьфу, взлетает белым крылом. Летящую ткань привез из самого клана Лань Цзысюань. Он хотел, чтобы им сшили из лёгких и тёплых тканей, расписанных защитными рунами, нижние одежды. Но вряд ли думал, что они пригодятся жене и сыну для похорон.       Яньли уходит раньше, чем госпожа Цзинь окончательно оправляется от шока. Она смотрит вслед уходящей невестке. Яньли удивительно не идут полностью белые, словно нетронутый снег, одежды и распущенные, без единой заколки, волосы. И тяжёлый золотой меч Цзысюаня на поясе. Госпожа Цзинь думает, что взяла она его как поддержку и эфемерную защиту от эфемерного страха.       Госпожа Цзинь в полутьме комнаты играет с внуком, сидящим у неё на коленях. Старается не думать о смерти любимого сына, полностью отдаваясь веселью малыша. Когда вернётся Яньли, она хочет спросить у неё, что значит потёртый узор изумрудных перьев по вороту длинной рубашки, что сейчас надета на Жулане. Может быть, воспоминания и разговоры помогут ей пережить этот страшный для них всех удар.       А на выжженных камнях Безночного города Яньли смотрит в холодное, как озеро вокруг Пристани лотоса, небо. По белым, словно саван, одеяниям, что не смогли защитить от ржавого меча, расползается чёрное пятно. Во рту привкус железа, его запах мешается с удушающим запахом лотосов, словно она снова оказалась на пристани в гуще цветущих кустов.       Она сожалеет о том, что не смогла спасти всех, кого бы хотела. Перед глазами только сине-серое небо и два силуэта. Братья. Всё, что осталось в её утекающей через пальцы жизни. Братья и сын. И она шепчет сквозь силу, пытаясь помочь хотя бы им. Последнее, чего она хотела, – чтобы они могли жить. Чтобы они были целы.       Потому из последних сил она просит Вэй Ина остановиться. И отталкивает его от удара мечом.