Подарок на совершеннолетие (18+)

— Он твоя копия, — негромко и со странной, кажется, завистливой интонацией сказал Шиюн. — Этот кот ничего не испортил: наша порода. Чан презрительно хмыкнул и, чуть оттолкнув дядю плечом, склонился над колыбелью. — Тэтэ, — тихо и ласково пробормотал он, поддаваясь ставшему уже привычным умилению, которое топило в нём все мысли о печальном, тревожном, нехорошем, — малыш? Всё хорошо? Тэян морщил лобик, сонно жмурил мутноватые глазки бесподобного цвета молочного шоколада с искорками золота и сжимал крохотные пальчики в кулачки. Тёмные волосики вились забавными колечками, а шейка над горловиной щегольски белоснежной с мягким кружавчиком распашонки была чуть влажноватой. — Тебе жарко? — обеспокоенно пробормотал Чан. — Погоди, я сейчас… Он быстро брызнул на руки детским санитайзером, а потом водой, суетливо вытер их о чистое полотенчико и бережно взял малыша из кроватки. — Он твой сын, я понимаю, но почему с ним постоянно возишься ты? — услышал он за спиной слегка недовольный голос Шиюна. — Твой омега слишком занят, чтобы ухаживать за своим волчонком? Или, раз он не родился котом, Минхо и… — Замолчи, дядя, — твёрдо, но по-прежнему тихо, чтобы не напугать чуть захныкавшего в его руках Тэяна, сказал Чан. — Если ты пришёл снова поругаться, имей совесть хотя бы не делать этого при моём сыне. — Он осторожно уложил омежку на пеленальный столик и, смочив салфетку водой, стал осторожно обтирать розовую шейку, стараясь не намочить распашонку. — Вот та-а-ак, да? Так легче? Тэян захныкал громче, ручки его беспокойно задёргались, а потом он вдруг ухватил в кулачок локон своих волос у виска и дёрнул. Тут же писклявый, жалкий вопль заставил Чана, прыснувшего было, испуганно заквохтать, заахать, он склонился над обиженно ревущим малышом и, по-глупому счастливо улыбаясь, стал осторожно разжимать ему пальчики. — Осторожней, сломаешь! — недовольно шикнув, кинул ему Шиюн, который тоже подошёл ближе. — Вот ведь, упрямый. — Это прозвучало с лёгким довольством. — Ишь, не отпускает. Жаль, что не альфа: уж больно цепкий, взял — так не отпустит. Чан не отозвался. Ворчание дяди больше не трогало его. С тех пор, как в его доме, в этой комнатке, которую они с Минхо готовили с такой тщательностью и таким вниманием к деталям, несколько раз всерьёз ссорились из-за цвета штор и материала, из которого будет сделаны матрац для кроватки и одеяло, — в этом поистине идеальном гнёздышке для крохотного омежки появился законный его обитатель, Чан словно обрёл щит ото всех нападок этого альфы. У него была семья — и только мнение членов этой семьи было важно.

***

Дядя был вечно всем недоволен с самого начала. И особенно тем, что у Чана первенцем будет омега. — Наша ли порода, — ворчал Шиюн, косясь на злобно скалящего на него зубы племянника, — всегда были альфы первыми, а тут — откуда… Тест ДНК — вот, что надо бы… И не смей огрызаться, щенок паршивый, я же для тебя стараюсь, для тебя! Видано ли дело, чтобы благородные волки воспитывали приблудыша кошачьего… Собственно, из-за таких разговоров Чан в конце концов и разругался с дядей окончательно, перестал приходить на чванные семейные мероприятия, которые тот собирал, всё пытаясь всем вокруг доказать, что в их клане всё по-прежнему прекрасно и силён клан Мин, как никогда. Чан не желал поддерживать эту легенду, так как это была именно легенда: давно не было никакого единства между двумя поколениями клана Мин. Давно попытки дяди восстановить свой авторитет не находили поддержки ни у одного из тех, кто мог бы и должен был стать его преемником. Сынмин отошёл от его дел окончательно и развивал свою ветвь клана, Чанбин весь ушёл в музыку — благо, был настолько успешен, несмотря на возраст, что в поддержке не нуждался совершенно. А Чан — сами понимаете. Он никогда и не считал себя преемником клана Мин, а теперь и вовсе его единственной печалью было, чтобы слухи о том, что там мелет злобны волк Мин Шиюн не дошло до обожаемого котёнка Минхо. Тому ведь и так приходилось нелегко: сказывались жуткие условия, в которых он провёл раннюю стадию беременности, так что она протекала непросто. Но они сдюжили, выдержали всё, прошли через всё вместе, рука об руку, поддерживая друг друга и борясь с собственными демонами, которых было печально много. Дядя трепыхался, требовал его вернуться, требовал подчиниться, пытался вставлять палки в колёса, когда Чан нашёл работу, и кстати, в компании Хванов (спасибо Джини, помог). Однако будущий родственник, отец Хёнджина, цепко ухватившийся за перспективного Бан Чана, быстро вставил дяде мозги на место и не дал ему племянника в обиду. Они быстро договорились о том, что Чан будет работать и готовиться к поступлению на бизнесс-курсы, которые у компании Хванов были свои для одарённой молодёжи из сильных родов. Да, Чан всегда хотел быть доктором, но теперь ему нужно было содержать не только себя, так что мечты так и останутся мечтами. Ни уговоры папы, ни робкие заигрывания Чонина и Хёнджина, которым иногда просто невыносимо становилось отдуваться перед старшим поколением на этих вечерах и обедах, ни мольбы Феликса, который тоже был вынужден там быть хотя бы иногда, потому что папа манипулировал им, говоря о том, что не вынесет и его отказа, — ничто не помогло наладить отношения с Шиюном, который, поняв, что наделал, затаился и ничего больше не предпринимал. Чан упёрто стоял на том, что больше его с дядей ничего не связывает и ноги его не будем в его доме. Зато он приглашал всех «своих», которых было не так уж и мало, в свой дом — новый, который он купил сразу после негромкой и уютной свадьбы с Минхо. На большой и шикарный ему, конечно, не хватило, но кое-что имелось, да и подарили им на свадьбу очень прилично, так что ему нравилось, а Минхо был просто в восторге. Именно в этом доме он и собирал всех, кто был ему дорог и главное — кто с теплом относился к его беременному и оттого невероятно чувствительному омеге. Минхо, который был откровенно благодарен ему за то, что он не тащил его в ненавистный дядин дом, с восторгом принял на себя обязанности хозяина дома. До этого дома как такового у него долго не было, но чёткие представления о том, каким он должен быть, — были. И он создавал его бережно, со всем вниманием к желаниям и требованиям Чана, хотя иногда они и расходились в чём-то, но никогда — в главном. А детали, мелочи, штрихи… Никогда это не становилось для них поводом для больших ссор. Да и вообще редко что становилось. Так что, обустроившись на свой лад, они стали приглашать к себе тех, кто был им близок, и проводи вместе прекрасные вечера. Они дружно посмеивались над очередными приключениями Феликса в новой для него жизни выпускника в Корее и хором, наперебой успокаивали его, отчего-то ужасно боящегося выпускного экзамена. Слушали рассказы Сынмина и Джисона о проделках их двух собак и радостях, которые подкидывал им их неугомонный малыш Минхи. Минхо особенно обожал эти рассказы, они всегда его вдохновляли и умиротворяли, а сам Минхи, когда родители привозили его с собой, с особой охотой сидевший у него на руках, вообще действовал как самое лучшее успокоительное. Все дружно злословили насчёт родни, поддерживая претензии Хёнджина и Чонина, которые справедливо считали их всех своими должниками и забирали себе самые лучшие куски пирога и мяса, уступая лишь Джисону и Минхо. Особенно Минхо, хотя тот как хозяин дома всё старался им угодить и смущённо ото всего отказывался. А ещё, собравшись в гостиной, уютно рассевшись по креслам и диванам парочками, они слушали песни Чанбина. Для этих вечеров — только для них! — он забывал на время свой жёсткий, а порой и грубоватый рэп, и пел под гитару или минус что-то новое, а иногда включал сочинённую им инструментальную музыку — и все в восхищении его талантом слушали её, затаив дыхание. Потому что она всегда была о любви. О борьбе, тревогах, ссорах и расставаниях, о жестокостях этого несправедливого мира, да, но — всегда о любви. И когда это было откровенно и напрямую, все украдкой смотрели на Феликса, а тот ничего и не скрывал — глядел на своего альфу лучистыми звёздами глаз и таял, никого не стесняясь. Разве могли пышные, церемонные и насквозь фальшивые дядины вечеринки заменить им хоть что-то из этого? Не могли, но жизнь — сложная штука. А Мин Шиюн всегда был очень умён. Чан был лакомым кусочком для его компании, он сам ввёл его в курс всех дел, когда надеялся завладеть им и его способностями. Чонин тоже показывал неплохие результаты и в перспективе собирался стать отличным помощником во всех делах, но компании-то нужны были сильные кадры именно сейчас. Так что отпустить и забыть Шиюн никак Чана не мог. Все это понимали, сам Чан тоже, однако он хорохорился и, стискивая зубы, цедил, что ни за что и никогда. Он мог противостоять всему миру, когда речь шла о его Минхо — именно омега был камнем преткновения между ним и дядей. Но когда Мин Шиюн пришёл в его дом с повинной, склонил голову перед совершенно растерявшимся и поражённо застывшим Минхо, придерживающим свой животик, так как дохаживал последние дни беременности, Чан, который было оскалился выгнать дядю, замешкался. И тут за Шиюном замаячил папа. Он ловко протиснулся к Минхо, приобнял растерянного омегу и ласково заговорил с ним, уводя в комнату и оставляя альф наедине. Вообще папа крайне редко был у них, а они — у него, хотя на все положенные праздники и семейные торжества они ездили к нему с подарками, чинно пили чай и расходились с невероятным облегчением и чувством выполненного долга. Ни одного плохого слова о Минхо папа не сказал ни ему самому, ни Чану, но и Чан, и Минхо чувствовали, что до конца Бан Чонсон так зятя и не принял, виня его в том, что у его любимого сына-альфы не будет достойной волчьей пары. И оттого такая ласка выбила Минхо из колеи, он поддался и, когда Чонсон мягко и доверительно заговорил о том, как сложно в этом мире быть вне клана, как это несправедливо по отношению к Чану — оставаться вне возможностей, которые может дать ему Мин Шиюн, Минхо согласился. Согласился помочь наладить отношения между дядей и племянником. — Это не из-за тебя, милый, — тихо сказал ему Чонсон, чуть помолчав после его согласия и пристально на него глядя. — То есть не совсем из-за тебя. Это не твоя вина. Мы все… — Он тяжело вздохнул. — …виноваты перед вами. Я это понимаю. То есть… Так считают все, кого я могу назвать хорошими людьми, а значит, так, скорее всего, и есть. Просто трудно идти против своих убеждений, Минхо-я. — Он ласково и легко погладил опустившего глаза вниз зятя, и тот — невольно, совершенно неосознанно, вдруг мягко подался под эту руку. И Чонсон рвано вздохнул и снова погладил его по голове. — Ты хороший мальчик, милый, очень хороший. И моему Чану на самом деле повезло. Ты… — Он замялся. — Ты просто береги его, ладно? Минхо кивнул и закрыл на миг глаза, когда тёплые губы свёкра коснулись его лба. Разве он мог после этого не посодействовать тому, чтобы сердито огрызающийся и всё ещё пытающийся играть в непримиримость Чан стал мягче к дяде? А Чан… Он давно ни в чём серьёзном своему котёнку не мог отказать. Тем более — перед родами. Нет, к дяде в компанию он пока не вернулся, тем более, что Хван Юнджон не собирался его отпускать, своим острым нюхом почуяв в нём огромные перспективы, в которых сам Чан был не так уверен. Просто он старался работать на совесть, не более. И отлично готовился к экзаменам. Учитывая его семейное положение и необходимость заботиться о Минхо, конечно, это было трудно — всё успевать и ни в чём не проваливаться. Может, именно это Хван-старший и оценил? В любом случае, отпускать просто так он его не собирался, предлагая всё более выгодные условия сотрудничества. Но когда пришло время, у палаты Минхо собрались и молодые, и зрелые волки клана Мин. Своей внушительной массой они слегка пугали робко жмущихся посетителей этого крыла, особенно представителей более слабых родов. И во главе их был Мин Шиюн, сияющий, как начищенный таз и резко и властно раздающий приказы персоналу и требующий для «своего драгоценного сыночка Минхо» всего самого лучшего. Чану было не до него: он страшно нервничал, и только успокоительный негромкий голос папы заставлял его держать себя в руках. Так что дядя царил в этой суете безраздельно. Возможно, за доброжелательность и смирение судьба наградила их с Минхо по-царски. Тэян родился здоровеньким и достаточно легко, даже кесарить не понадобилось, хотя в начале беременности все врачи в один голос твердили, что без этого не обойдётся. И Минхо после родов восстановился очень быстро, хотя, к его огромной печали, молока у него почти не было. Чан утешал его, как мог, уверяя, что это ничего не значит, а главное — в современном мире дело житейское и наживное. Им посоветовали отличные смеси и рассказали о том, что делать, чтобы компенсировать отсутствие молока. И Тэян всеми силами словно показывал, что родители идут в правильном направлении: кушал хорошо, кричал громко и бодро, дёргал ручками и ножками, косил чудными своими глазками и иногда улыбался чудесным беззубым ротиком, от чего у Минхо наступали счастливые судороги, а Чан получал очередной удар в своё беспокойное и источающее нежность отцовское сердце. Потому что улыбался Тэян чаще всего именно ему. Конечно, они берегли его — своего первенца. И могли бы — берегли бы от целого мира. Но увы, мир это был велик, шумен, настырен и очень разнообразен. Как и тот клан, в который — волей-неволей — они постепенно вливались.

***

— Садитесь обедать, господин Мин. — Как и всегда, говорить с Мин Шиюном смело и уверенно у Минхо не получалось. Он медленно выдохнул и поднял глаза, сталкиваясь с прямым и, как всегда, слегка насмешливым взглядом хитрых и недобрых глаз. — Прошу вас, проходите. Твёрдая рука Чана крепко обняла сзади, и Минхо едва удержал вздох облегчения. Он был здесь — его волк. Он рядом. И этот старый злодей, которого едва-едва залеченное любовью и отцовством сердце Минхо всё ещё не могло принять, ничего не сможет с этим сделать. — Проходи за стол, дядя, мы сейчас придём. — Чан пропустил хмыкнувшего Шиюна вперёд, показал рукой в сторону кухни, на которой был готов простой домашний обед, крепко взял Минхо за руку и повёл за собой. Он втолкнул омегу в спальню и прикрыл за собой дверь. — Что случилось? — тихо спросил он, заглядывая ему в лицо. — Я же вижу. Ну? — Знаешь, — так же тихо ответил Минхо, пряча взгляд, — я ведь могу и сам быть с ним в комнате Тэтэ. Может, тогда твой дядя перестанет тебя попрекать мной? Я знаю, что подготовка занимает моё время, но если его так раздражает то, что ты возишься с… — Минхо! — Чан обнял его, прижал к себе, а потом отстранил, взявшись за плечи. — Посмотри на меня, котёнок. Минхо сжал чуть подрагивающий губы и решился посмотреть прямо ему в глаза. Как всегда, там, в этих глазах, было море нежности. Иначе волк Бан Чан не умел на него смотреть, это Минхо знал — конечно, знал! Но ведь дела это не меняло!

***

Каждый раз Мин Шиюн пенял племяннику, что только он занимается сыном, что возится в грязными подгузниками, кормит и играется. А дело-то было в том, что Феликс, Хёнджин и Чан — да, именно таким составом! — решили, что Минхо должен учиться! Он тоже, как и Чан, должен пойти на курсы и получить профессию медбрата. С трудом, с большим скрипом, но они убедили и его в этом, упирая на то, что медик в семье с маленьким ребёнком — дело святое. Чан давил на чувства, Хёнджин — на разум, а Феликс вдохновлял, обрисовывая разные ситуации, когда он сможет встать наравне с Чаном и доказать, что на многое способен. — Но не сейчас же, — возражал Минхо поначалу, — я подумаю об этом, когда Тэтэ подрастёт и… — И что? — Хёнджин был решителен. — До какого возраста подрастёт? Он будет доставлять хлопоты тебе ещё очень, очень, очень долго! Сейчас у нас в компании открываются возможности для омег сотрудников, как раз находящихся в таких же условиях, как и ты! Там будут ясли, ты будешь почти рядом с ним, за ним присмотрят, а ты не потеряешь драгоценного времени! — Я понимаю, что ты устаёшь, Минхо-я, — обнимал его Феликс, — но подумай, как будет здорово, если мы сможем учиться вместе! — Мы всё равно не будем вместе, — неуверенно качал головой Минхо. — Ты же с Чанбином будешь поступать в Сеульский… — Нет! Я имею в виду, что и ты станешь студентом! Пусть не универа, но это та часть жизни, которую ты потерял — но заслужил! — Это не то, что мне сейчас… — Минхо вздыхал. — Не то, что я могу себе позволить. — Ты можешь себе позволить всё, что хочешь, котёнок, — шептал ему на ухо Чан и принимался целовать ему шею, от чего Минхо просто терялся. — Слышишь? Я всё устрою, я буду рядом, я помогу с подготовкой… Не отказывайся от помощи, ты теперь не один, слышишь? Мы семья — и я хочу, чтобы ты это почувствовал. — Ты просто хочешь, чтобы я дал возможность твоему папе больше проводиться времени с Тэтэ, — лепетал Минхо, — ты мне врёшь… бесстыжий волчара… Чан тихо смеялся и мягко заваливал его — усмирённого, разнеженного его ласками — на спину. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, котёнок. — Глаза Чана почти светились над ним, губы нежили очень чувствительное после родов тело, а движения были такими правильными, дарили такую радость, что… — Слышишь? Мм… Ты стал пахнуть ещё вкуснее… Как же я тебя… Хо… Милый… Ты должен быть счастлив, тогда и я смогу, слышишь?.. В общем, они манипулировали им, как хотели. И он сдался и сел за книги. И это доставило ему неожиданную и огромную радость! Он вспомнил, как ему нравилось учиться! Он вспомнил, что такое успех, что значит — думать не о насущном и чувствовать себя познающим этот мир! Тэян дарил ему огромное счастье, он порой учил что-то, не спуская его с рук, но всё же, оставаясь наедине с книгами, Минхо ощущал всё совсем иначе — так, словно заглядывал в эту жизнь с другой, благословенно лёгкой и солнечной стороны юности и свободы. И Чан ему помогал — как и обещал. Они все помогали, все. Но всё же времени совсем на всё не хватало, так что у Мин Шиюна были поводы упрекать его. Тем более, что идею образования Минхо он принял едва ли не в штыки. — У него сын едва ли полугодовалый! — громко возмущался он, не стесняясь того, что Минхо вместе с другими омегами был в соседней комнате. — А он собрался непонятно чем заниматься! — Не обращая внимания, — спокойно и уверенно говорил Чан, — что тебе до его мнения? Он завидует тому, что мы так счастливы своим счастьем, вне его власти и власти клана. И решаем всё сами. Не пришли с поклоном к нему за советом — вот он и бесится. — Твой папа тоже не очень-то счастлив, — вздыхал Минхо. — Хотя и рад видеть Тэтэ чаще. — Мой папа — забота Феликса, мы договорились, — отвечал Чан, — успокойся, всё хорошо. Мы идём только своей дорогой, а они — попутчики. Как только станет не по пути — разойдёмся. «С кем ты там разойдёшься, — с горечью думал Минхо. — С папой? С папой, который души в тебе не чает, нянчится с твоим сыном и всё ищет в нём твои черты? С дядей, который — я же вижу — так и тянет тебя в свою сторону, так и лезет с просьбами по компании. А ты… Чани, я не хочу, чтобы ты с ними разошёлся из-за меня. Но что я могу сделать? Что?»

***

— Минхо, посмотри на меня. Ты снова отвёл взгляд, а значит — снова думаешь не о том. — Чан приподнял ему подбородок и снова заглянул в душу. Минхо вздохнул и улыбнулся, однако Чана это не успокоило. — Я вижу, что ты обижен. Но во-первых, кончай подслушивать. Наши с дядей разговоры — это наше с ним дело. Он пробует крепость стены — я не сдаю позиций. Всего делов. — Чан… — Минхо обнял его за плечи и прижался носом к шее, вдыхая полной грудью — Чан… Просто скажи, что всё будет хорошо… — Разве мы не справлялись с проблемами потруднее этих, котёнок? — тихо спросил его Чан, обнимая крепче. — По нашей с тобой истории только романы писать, разве нет? И всё же — смотри: мы справились. Мы рядом, вместе. У нас есть дом и будущее, а главное… — Он умолк и прижался губами к виску Минхо. — У нас есть Тэтэ, — прошептал тот и снова вдохнул. — Чан… Почему они не кончаются… Эти сложности? Почему они… не кончаются?.. — Потому что это жизнь, Хо-я, — тихонько засмеялся Чан. — Справляться с ними, преодолевать, противостоять, побеждать — и снова сталкиваться с чем-то на пути — это и есть жизнь. У всех так. У Феликса — неудачи на курсах, у Чанбина — новый парень его папаши гулящего, у Сынмина — тендер, который у него дядя отбил, у Джисона — аллергия Минхи, у Чонина — новая вечеринка дяди, которая состоится послезавтра, а я сегодня отказался на неё идти, хотя дядя хотел наконец-то всем показать Тэтэ… — Минхо дрогнул и испуганно попытался отстраниться, но Чан вжал его в себя крепче. — Чшшш… Тихо, не дёргайся, я же сказал, что отказал. И вот, пожалуйста, даже у Мин Шиюна есть очередная проблема: он созвал гостей, а я ему от ворот поворот, так как он должен у тебя спрашивать, а он снова сунулся ко мне, всё никак понять не может, что насчёт представления Тэтэ клану прежде всего ты будешь всё решать, как мы и договорились. Видишь, у всех есть свои проблемы! Минхо засмеялся. В груди тихо таяла тревога, запах любимого дарил обещание защиты, он на самом деле чувствовал, что его отпускает. — Я люблю тебя… — Это сказалось как-то само собой, и тут же, как и всегда, он смутился и попытался выскользнуть из рук Чана. Почему-то эти слова давались ему всегда нелегко, а сейчас, когда прозвучали так неожиданно, вдруг показались лишними… Но Чан не отпустил. Он никогда его не отпускал — как и обещал когда-то. — Конечно, ты меня любишь, — проурчал он, прижимая к себе своего котёнка. — Как меня не любить? Я ведь почти идеальный. Минхо тут же стиснул ему с силой бок, и Чан заохал, как старик, и накрыл его цепкие пальцы своими — ласковыми и тёплыми. — Твоя любовь — тяжёлый крест, кот, — проворчал он, и Минхо прыснул: почему-то его всегда смешило, когда Чан называл его котом вместо «котёнок». Это говорило о том, что муж пытается укорить его. Нелепо и странно пытается воззвать к его совести. — Но у тебя такая одна, волк, — ответил ему Минхо и, взяв его голову в руки, прильнул к его чуть надутым обиженно губам.