Не заставляй меня...

На границе Ордена оказывается не одна тварь, а несколько. Если бы не обученные люди, быстро принятые решения и перегруппировка, то всем бы пришел конец. Цзян Чэн хмурится, оглядывая место битвы, и стискивает с силой Цзыдянь — он просто обязан посмотреть на того, кто приврал в прошении, подставив под удар. — Господин, деревня Сунбай в двух километрах на западе. — Отправляемся. Ранены практически все, из них, способных передвигаться самостоятельно, — чуть больше половины. Слова о слабости так и рвутся наружу, но он давит их, понимая, что сейчас — живые — они доказали свою силу. — Недалеко деревня, там вам окажут помощь. Попробуйте только подохнуть по пути к ней! — Цзыдянь сверкает в последний раз и оборачивается на указательном пальце, в спину Цзян Чэна доносится нестройный хор голосов. В груди клокочет глухое раздражение. На старосту, на ситуацию, на себя. Раздражение и злость — последствия страха. — Дядя, ты ранен, — Цзинь Лин, который до этого не смел заговаривать с ним, все-таки не выдерживает. — Не помру, — холодно бросает Цзян Чэн, сжимая зубы. «А вот ты — вполне мог», — бьется в голове. Он окидывает его придирчивым взглядом и решает подождать с очередным выговором. Хотя был бы не прочь спустить все то, что он почувствовал, когда три мертвеца начали зажимать Цзинь Лина. Иногда нужно слушаться дядю и выполнять приказы. Даже если это «стой на месте», «не суйся», «не лезь». — Извини. Чувство вины? Похвально, усмехается он, возможно, поймет все сам. Деревня Сунбай небольшая и бедная. Цзян Чэн неспешно проходит по улочкам, отмечая, с какой настороженностью за ним наблюдают жители. Староста, встречавший их у своего дома, вызывает отвращение. Елейный голос неприятно режет уши, бегающие глаза выдают с потрохами все тайные помыслы. Цзян Чэн поднимает руку, бросает короткое: «Довольно» и выбирает дом для ночлега. Он устал как собака. Все дела — завтра. — Господин, деревня в упадке, но среди них есть целитель. — Хорошо, пускай осмотрит остальных, потом зайдет ко мне. И проследи, чтобы староста спал в своей кровати, а не бегал ночью по лесам. После коротких указаний Цзян Чэн остается один и теперь может спокойно раздеться, чтобы оценить рану на спине. — Дядя, ты не!.. — Цзинь Лин врывается без всяких приличий, натыкается на его недовольный взгляд и теряется. Но стоит увидеть окровавленные тряпки, как бледнеет и подлетает к нему с криками: — Я так и знал! Ты всегда такой! Надо позвать... — Цзинь Лин. — Всегда безрассудно... — А-Лин, — выходит мягче, чем хотелось бы, и это наконец-то привлекает внимание. — Не нужно никого звать, ты справишься и сам. Он недоверчиво косится на тряпки, горячую воду и спину, обреченно вздыхает и принимается за дело. Рана — сущий пустяк, ее всего-то нужно прочистить и обработать. — ...потому что бросаешься в самое пекло. — Цзян Чэн не сразу понимает, что его ругают. — Думаешь, у тебя много жизней? Он кривит губы в улыбке — очень знакомые речи, обычно так достается Цзинь Лину. Теперь отчитывают его. — Зачем закрыл собой? Я бы и сам... Эй, ты слушаешь, что тебе говорят? Конечно, и очень внимательно. Цзян Чэн усмехается и поворачивается к нему лицом. — Запомни эти чувства и больше не доставляй мне проблем. — Я? — Цзинь Лин возмущается, хватает ртом воздух, желая взорваться какой-нибудь тирадой. — Ты. Если бы не безрассудство, с которым ты бросился в самое пекло... — Цзян Чэн выразительно смотрит на него и удовлетворенно кивает, когда тот тушуется и отводит глаза в сторону. — Запомни и береги себя, когда будешь один в клане Ланлин Цзинь. Не заставляй меня беспокоиться о тебе каждую минуту. Смущение Цзинь Лина длится недолго, и вот перед ним привычная «юная госпожа», которая вскидывает подбородок, чтобы оставить последнее слово за собой. — И ты, дядя, не заставляй беспокоиться о тебе, когда я буду... один в Ланлин Цзинь. «Не будешь, — думает Цзян Чэн, — но знать об этом не обязательно».