Спасти не рядового Волкова

Шурик ложных надежд не питает — сразу понимает, что к чему. У Волкова, когда тот руку протягивает в знак знакомства, в карих глазах затаённая грусть плещется и странная обречённость. Не потому, что завтра им на войну — людей убивать и горячий пустынный песок алой кровью заливать. Не, эта грусть какая-то глубинная, из самого сердца исходящая. Но вопреки серому печальному шторму во взгляде, улыбка у него искренняя и солнечная получается. Шурик активно трясёт рукой, сжимая чужую крепкую, чуть шершавую ладонь, и улыбается в ответ. Команда у них отвязная собирается, Мальвине нравится. Он даже на это дурацкое прозвище не обижается — и похуже называли. Перебрасывается шутками с остальными, боевой дух поднимает, пока они уставшие, грязные, пыльные и потные, как подзаборные бомжи, прутся через пустыню в ближайшую деревню. Шура только взлохмачивает свои синие волосы, за день примявшиеся шапкой, пока в засаде сидел и врагов отстреливал. Снайперу полагается быть незаметным, а его яркий хаер заметно даже с космической станции. Волков усмехается и называет его смурфиком. Шурик в откровенном ахуе, что Волков такие слова вообще знает. Но когда командирская рука в подобии ласкового жеста касается его головы, растрёпывая васильковые волосы ещё больше, Саша молчит и жмурится, как довольный кот. Приятно. Успокаивает. Ночами у костра они всегда рядом сидят. Волков на стрёме — любит всё контролировать, а Шурику нравится развлекать его байками. Да и вот так просто рядом с ним быть, ненароком прижимаясь к сильному плечу, обтянутому пыльной формой. Волков смеётся, белыми зубами сверкает, реагируя на его шутки, но в карих глазах по-прежнему печаль. Только яркие языки пламени отражаются на тёмной радужке, алые почти, рыжеватые. Шурик ненавидит рыжий цвет с детства, сам не знает, почему. У них всё как-то спонтанно происходит. Смазанный поцелуй после очередной удачной вылазки — с привкусом пота и песка, острой крошкой врезающегося в язык. Пальцы Волкова в синих волосах путаются, оттягивают, заставляя запрокинуть шею. Шурик не против, ему очень по кайфу, когда кожу над кадыком вот так требовательно вылизывают. Он только прижимается ближе, ладонь кладёт на широкую грудь и даже сквозь плотную ткань чувствует, как быстро бьётся сердце. Когда Волков отстраняется, грусти в глазах больше нет, только ленивая расслабленность и сытость. Шурик собой доволен. Секс тоже какой-то внезапный, хотя сексом его язык не поворачивается назвать, не говоря уже о других более красивых и атмосферных эпитетах. Так, грубый трах у обшарпанной стены. Кобура из-за задравшейся футболки больно в кожу впивается, рукоять пистолета давит куда-то под рёбра, а ладонь Волкова слишком сухая, чтобы было не так дискомфортно. Но Шурику как-то похуй, он не кисейная барышня, чтобы губы дуть и права качать. Берёт, пока дают. Только губу собственную прикусывает до крови, когда сдерживает рвущиеся наружу стоны. Волков по простате долбит со знанием дела. Аж интересно становится, где научился так профессионально. Контракт подходит к концу, Шурик в аэропорту машет всем ладонью и гордо сообщает, что сваливает на Мальдивы. Напоследок подмигивает Волкову. Тот смешно фыркает и качает головой, мол не ёбнись там на коралловые рифы, пожалуйста. Сам командир, кажется, в родной Питер возвращается. Скучный и откровенно отстойный город, по мнению Шурика, но кто он такой, чтобы чужие вкусы оспаривать? Они снова встречаются спустя два месяца. В этот раз Волков не печальный, а скорее озлобленный и раздражённый. Но Шурика — внезапно — обнимает, лицом в шею зарываясь, и стоит так недолго. Когда отстраняется, вопросительно смотрит на новую татуировку.       — В Бога поверил? — спрашивает хрипло, разглядывая набитый чёрный крест.       — Хули не поверить, если он передо мной стоит? По затылку прилетает смачная оплеуха, но Шурик только ржёт. Стрелять из винтовки у него лучше получается, чем подкатывать к хмурым мужикам. Волков… не, Олег — теперь уже можно так называть. Олег всё ещё неразговорчивый, хмурый и зажатый, даже спустя неделю работы. Шурик не лезет к нему с излишним вниманием, не задаёт вопросов и вообще ведёт себя ниже травы и тише воды. И только дождавшись очередного поцелуя — желанного, между прочим, и нужного, Шурик успел соскучиться — он подсаживается к Олегу ближе и заглядывает тому в глаза.       — Кто она? — спрашивает совсем тихо, притираясь к тёплому боку. Волков тяжело вздыхает, медлит пару секунд, но сдаётся. Из кармана куртки вытаскивает сложенную вдвое фотографию и протягивает. Шурик внимательно рассматривает потрёпанное временем изображение, на котором командир ещё совсем зелёный, лет восемнадцать ему, наверное. А рядом стоит нескладный тощий пацан, которого Шурик в начале даже принимает за девчонку. Он… красивый, если судить объективно. Только до пиздеца рыжий, как цедра спелого апельсина. Шурика аж скрючивает, рыжих людей он всё ещё терпеть не может. — Понятно, — сухо кивает, возвращая фото владельцу. — Разбежались?       — Не сошлись во мнениях, — отвечает Олег и, странно улыбнувшись, суёт фотку обратно в карман. Выкидывать не хочет, а значит чувства всё ещё остались. Шурик ожидает укол ревности или хоть какой-то внутренний протест, но нихрена. Ему совершенно наплевать на этого рыжего, который остался где-то там далеко за мирной границей. В этом маленьком мирке, пахнущем порохом и сталью, его не существует. Шурик кладёт ладонь на пах Олега, сжимает через ткань штанов и довольно лыбится, когда его рывком притягивают ближе. А дальше всё как в тумане. Бесконечные и бесчисленные контракты, которым края нет. Разные страны, разные цели, разные миссии. Плюс-минус команда одна и та же, ребята все уже знакомые и даже сентиментально-родные. С Олегом у Шурика всё сложно и в то же время до невозможного легко. Отношений как таковых нет, привязанностей тоже. Они просто продолжают трахаться, когда приспичит, и разговаривают. Много, часто, обо всём, что на ум придёт. Олегу нравится старый русский рок, детективные сериалы, книги Булгакова и острая еда. Шурик обожает яркие шмотки, тупые комедии, итальянский футбол и сладкие пирожные. Ничего общего, но темы для разговора всегда находятся. Шурик ведь клоун, роль у него такая — людей развлекать. И личная миссия с высшим приоритетом — спасти не рядового Волкова от хандры и депрессии любой ценой. Спустя два года, покончив с очередным заданием, Шурик вытирает окровавленное лезвие ножа о штаны и смотрит, как Олег тащит мёртвую цель по коридору, оставляя на полу яркий алый след. Телефоны громко пиликают, оповещая о зачислении внушительного гонорара. Шурик довольно жмурится, уже представляя свой роскошный отдых на понтовом пляже. Вроде по пустыням столько лет шляется, а песок по-прежнему любит. Только вслед за смс об оплате телефон Олега пищит ещё раз. Тот открывает сообщение, читает и застывает. Карие глаза увеличиваются, дыхание учащается, а ладонь сжимается крепче на телефоне, едва не до хруста. Шурик со спины подходит, аккуратно заглядывает в экран и читает. Сложить два и два легко, особым гением быть не нужно.       — Пойдёшь? Волков не отвечает. Да ему и не надо, на лице всё написано. Он телефон молча суёт в карман и выходит из дома, забыв о трупе на полу. Удивительная халатность для такого профессионала, но любовь зла и всё такое, самых умных людей превращает в клинических идиотов. Шурик впервые решает влезть не в своё дело. Нагоняет его на улице, за предплечье хватает и рывком разворачивает.       — Да ты подохнешь из-за него, — шипит сквозь сжатые зубы, замечая, как дёргается уголок губ, которые целовал сотни раз. Карие глаза темнеют, почти чёрными становятся. Олег руку убирает и отходит на шаг назад.       — Тебя волнует? — спрашивает резко, смотрит в упор. Саше хочется ему врезать по лицу, чтобы это выражение тупой преданности стереть. Нельзя ведь зависеть от человека так сильно? Этот рыжий бес в могилу его сведёт, а Волков, как барашек на заклание, идёт в его лапы добровольно. Хуйня какая-то, а не любовь. Шурик радуется, что у него самого такими чувствами и не пахнет, иначе сам бы в петлю полез.       — Ладно, плевать, — как можно небрежнее пожимает плечами и усмехается. — Если он хорошо заплатит, я в деле. Да и остальные подтянутся. Вот чего у Шурика не отнять, так это любви к деньгам. Но никакие миллионы не стоят этой отвратительной питерской погоды, когда дождь льет как из ведра, затекая за шиворот, а ветер такой сильный, что синие волосы как у ежа иглы дыбом стоят. План у Волкова готов, своего драгоценного вытаскивает из тюрьмы без сучка и задоринки. Шурик смотрит на Разумовского со стороны, цепко и оценивающе. Кривит губы в подобии улыбки, когда тот начинает раздавать приказы. Заносчивый сукин сын, но Волкову, кажется, нравится. Водичку ему заботливо суёт, придерживает, когда тот пошатывается от усталости. Идиллия такая, что блевать тянет. Хочется только спросить, а какого хрена они вообще расставались-то, если у них высокие чувства и любовь до гроба? Шурик делает затяжку и громко матерится. Слава, сидящий рядом, спокойный, как удав, и неприступный, как скала. Ему пофиг на погоду, на бесконечную слежку за питерским майором — ещё одним клиническим идиотом — и на злобные мстительные планы нынешнего шефа. Шурику бы поучиться у Славы, да только пропеллер в жопе жужжит слишком рьяно. Не усидеть. Ему на взрывы в городе начихать с высокой колокольни — гуманистом и человеколюбом никогда не был. Хочется поскорее закончить со всей этой сказкой о бравых молодцах и с деньгами свалить куда-нибудь подальше. По лицу от Грома прилетает знатно, мент всё-таки оказывается с извилиной и быстро понимает, что полёт на личном самолёте дорогое удовольствие, спонсируемое одним рыжим психом. Шурик трёт скулу, на которой красуется глубокий порез, и думает, что теперь и туда придётся пластырь лепить. Просыпается он на холодном полу с шахматными чёрно-белыми узорами, вместе с остальными мужиками запертый в клетке. Первым делом видит затылок Разумовского — рыжие волосы горят ярко, как шкура лисы. Напротив того сидит Гром и злобно сверкает глазищами, а за ним в такой же клетке напуганные люди с собачьими ошейниками поперёк горла. Шура и на себе такой чувствует, пальцами его оттягивает, но зараза сидит плотно. Он не удивлён, ожидал, что когда-нибудь вляпается в нечто такое, из чего живым вылезти не получится. Шурик не кошка — жизнь у него только одна, и эту самую попытку он проебал, понёсшись в гущу событий хрен знает за чем. Не за деньгами же — пора бы уже признаться самому себе. Причина его помешательства стоит здесь же, напротив. Как раз при виде Волкова в ошейнике Шура удивляется. Почти. Печаль у того в глазах такая, что не сравнится даже с первой встречей. Глупый преданный пёс сам себя загнал в ловушку. И вот хуй поймёшь, о ком конкретно речь — кандитатов-то двое. Шурик молча наблюдает за тем, как падают шахматные фигуры с доски, а вместе с ними летят головы. Кровь брызжет во все стороны, ошмётки валятся на пол. Шурик даже на войне такого алого месива не припоминает, а здесь прям шедевр абстракционизма. Разумовскому с его любовью к искусству должно понравиться. Когда очередь стать безголовым болванчиком доходит до Волкова, тот даже не дёргается. Смотрит смиренно в глаза своему ненаглядному — чуда ждёт, что ли? И чудо случается, грёбаное везение Волкова. Ошейник не срабатывает, только искрит немного. У Шурика от этой картины в груди что-то рвётся на части, словно крюком внутренности цепляют и вытягивает через глотку. Он не успевает облегчённо выдохнуть.       — Прости, Олег, но правила есть правила. Раздаются выстрелы. Первый, второй, третий и далее по списку. Шурик не моргая смотрит, как на теле Вол… Олега расцветают кровоточащие раны. Он мешком валится на пол с громким грохотом, а Шурик застывает. Пальцами за прутья решётки хватается, чтобы следом не рухнуть. Смотрит, как вместе с кровью из командира жизнь вытекает. А Олег, словно нарочно желая поиздеваться напоследок, смотрит на него прямо. Шурик не думает о том, что партия подходит к концу, и он сейчас сам может отправиться на тот свет. Не обращает внимания на следующие взрывы, громкий сумасшедший хохот и звуки ударов. Даже когда двери особняка распахиваются, и внутрь вваливается полиция, Шурик всё ещё цепляется за решётку и таращится на умирающего командира. Миссия по спасению Волкова капитально провалена. Шурик запоздало думает, что лучше бы ему голову снесли, чтобы мозг перестал лихорадочно работать. А сердце ему вторит, бьётся быстро в такт и кровавыми слезами обливается. Любовь зла, что тут ещё скажешь. Даже если изначально думал, что любви нет и в помине.