Тринадцать долгих лет

Потрясения были слишком внушительными для одного дня. Того самого дня. По щелчку пальцев Цзян Чэн лишился самых дорогих людей, окончательно оставшись в одиночестве. И без того расшатанная психика с трудом могла принять происходящее. Все было как в тумане. Тело Яньли, что он вынес с поля боя после окончания страшной битвы. Возвращение в Пристань Лотоса. Если сейчас кто-то спросит его, что происходило в те дни, глава Цзян не сможет ответить, даже если захочет. Состояние аффекта отпускало медленно и тут же сменялось паническим приступом бессилия. Яньли. Яньли. Его прекрасная сестра. Ее нежная улыбка и заботливые руки. Вэй Усянь. Тот, кого она защитила. В мгновение вспыхивала ярость от мысли о шисюне, но быстро замолкала. Шицзе любила его. И Цзян Чэн. Тоже. Много дней прошло в пустых размышлениях о том, мог бы он спасти Вэй Ина, или же сам факт того, что адепты его клана тоже стояли у подножья горы Луанцзан, приблизили шисюна к гибели. В народе говорят, что именно глава клана Цзян, Цзян Чэн, положил конец злодеяниям Старейшины, а Ваньинь не собирался тратить время на то, чтобы переубеждать кого-то. Вереница решений, принятых им в спешке, полна крови и потерь. И обиды. Их отношения и без того держались на остром лезвии, особенно после пожара в Пристани Лотоса, унесшего жизни всех тех, кто был близок им обоим. Опасно горячие, излишне страстные и эмоциональные. Ваньинь ощущал себя умалишенным каждый раз, когда оставался наедине с шисюном. Иногда он даже списывал это на неизученную темную энергию, наполнявшую Вэй Усяня, а иногда ссылался на потерю дома и родителей, давление со стороны Цзинь Гуаньшаня и прочие обстоятельства, мешавшие трезво смотреть на вещи. Все-таки он был еще юным и неопытным. Всю череду сумасшествия вокруг разбавлял только Вэй Ин, но именно с ним сдавали последние ограничения, мешающие Цзян Чэну оправиться и окончательно встать на ноги. Невозможно объяснить, но шисюн вызывал в нем настоящее бешенство с такой играющей легкостью, что Ваньинь начинал бояться сам себя. И даже если его гнев был направлен не на разрушение, лучше от этого не становилось. Одной наглой ухмылки хватало для того, чтобы Цзян Чэн срывался с места, прижимал к стене крепкое тело, собственнически искусывая нежную кожу шеи, стискивая бедра до отметин пальцев. Как бы ни старался вести себя бережнее, ничего не получалось. Когда Вэй Усянь принял решение выйти из клана и жить с остатками клана Вэнь, последнее утешение, что было у Ваньиня, исчезло. Смерть Цзинь Цзысюаня, жестокая и ненужная, будто бы оборвала последние нити, связывающие его с тем, без кого Цзян Чэн дышал лишь вполсилы. Ожесточила его, озлобила сильнее, выпуская из глубины самые темные оттенки его израненной души. Когда он вел клан против Старейшины Илина, он не сомневался в своих действиях. Спустя месяц Ваньинь сидел на постели бессонной ночью, будто бы только сейчас прочувствовав в полной мере, кого именно потерял. Смотрел пустым взглядом в стену и оплакивал всех, кого когда-то любил. Он единственный, кто выжил. Он был худшим вариантом, с этим бы наверняка согласились и мать, и отец. Но в редких обрывистых снах он видел не только пламя и кровь, не только глаза шицзе, в которых угасала жизнь, но и широкую улыбку того, кто был для него всем. Слишком сложно. Рвано, обрывисто. У Цзинь Лина резались зубки, но глава Цзян настоял на том, чтобы малыш остался в Юньмэне. Он справится, он должен показать Яньли, что с ее сыном будет родной человек, тот, кто чувствует его боль, как свою. Прижимая к себе плачущего ребенка, Цзян Чэн думал, что Вэй Ин справился бы лучше. Тренируя новых адептов, желая возродить неповторимый боевой стиль клана Цзян, Цзян Чэн думал, что Вэй Ин справился бы лучше. Ощущая острое давление, с которым Цзинь Гуаньшань диктует ему невыгодные условия торговли между их кланами, Цзян Чэн думал, что Вэй Ин справился бы лучше. Он должен был жить. Почему все вышло так, как вышло? Что было в голове у Вэй Усяня и когда они так отдалились друг от друга? Одержимость охватывала медленно. Сначала он ревностно оберегал память о шисюне, не желая допускать лишнего вреда его имени. Разве не достаточно уже того, что шиди взял на себя ответственность за смерть Старейшины Илина? Нет, желающие нажиться на громкой славе находились везде. Кто-то поглупее ограничивался сочинением чудодейственных талисманов, которым его обучил «Тот самый основатель темного пути». Такие пустышки разбирали на рынках и Цзян Чэн громил каждую лавку. Позже появились те, кто действительно что-то могут. Они использовали простенькие заклинания, чтобы вымогать деньги у крестьян и держать в страхе целые деревни. И Цзян Чэн набрасывался на этих умников, которые ничего не могли противопоставить Саньду Шэншоу. Позор. Такие «последователи» делали только хуже, посмертно очерняя репутацию Вэй Усяня, преувеличивая его грехи и преуменьшая достоинства. Повсеместно закрепилось общее мнение о Старейшине Илина как о полоумном предателе, который укусил руку, что его кормила, восставшего против системы и наплевавшего на все догмы. Но Ваньинь все еще хранил в сердце воспоминания о том, как голова шисюна лежала на его коленях, когда он рассуждал о пути развития клана Юньмэн Цзян, как они вместе вернут его к былому величию. О том, как он мог не спать ночами, делая какие-то наработки и дополняя свои записи. В комнате царил хаос, Цзян Чэн всегда ругался в шутку. Помнил, как Вэй Ин смеялся и висел у него на шее, как раньше, до того как произошло столько чудовищных событий. Ваньинь знал его другим. Ближе, теснее, как никто. И где-то внутри себя думал, что только он может скорбеть по Усяню столь сильно. В голове роились сжигающие, истеричные мысли, из-за которых хотелось обхватить ее и надрывно кричать «ОСТАВЬТЕ ЕГО!» «Вы не имеете права так говорить о нем!» «ВЫ ЕГО НЕ ЗНАЕТЕ» Не знали. Да. Его больше нет. Эта мысль оглушала каждый раз, хотя, казалось бы, как такое можно забыть. Смешно и тошно. И пусть Цзян Чэн был так же, как и прочие, против осквернения душ умерших, использования их тел в битве и нарушения энергетического баланса в целом, пусть он чаще других ругался с шисюном на тему использования им темной энергии, пусть он как никто иной знал, что эта кривая дорожка разрушает одного из самых талантливых заклинателей своего времени... Больше всего он боялся потерять Вэй Ина. Что и случилось. Потребовалось несколько лет, чтобы за ним укоренилась репутация жестокого преследователя последователей темного пути. Люди прозвали его бешеным псом. Кого ни спроси, любой бы заявил, что Саньду Шэншоу ненавидит темных заклинателей. Цзян Чэн был не против, ибо одно его имя отпугивало желающих отхватить кусочек от громкого имени его шисюна. Ваньинь просто пропустил тот момент, когда стал тем самым берсерком. Обнаружилось это случайно, когда нашелся заклинатель, который действительно что-то умел. И угрожал так убедительно, что Цзян Чэн ему почти поверил. Возможно, именно это был поворотный момент, поскольку неизвестный парнишка выплюнул в лицо Цзян Чэну, что может призвать ужасного Старейшину Илина прямо сейчас. Возможно, он просто хотел взять главу Цзян на слабо, напугать его. Возможно, совершил глупость. — Зови, — Цзян Чэн выдохнул обжигающий воздух. В подвале и без того было тепло от тлеющих углей в жаровне, но от частых взмахов плетью тело разогрелось сильнее и на лбу проступил пот. — Зови! — заклинатель рявкнул так, что у него самого заложило уши, но тело, подвешенное за руки цепями, лишь обессиленно скулило в ответ на очередной удар. А в руках был даже не Цзыдянь. Но хрипы вскоре прекратились, а Ваньинь не сразу понял, что переборщил. Он был напряжен и стискивал челюсти с такой силой, что заметил, как серьезно прокусил щеку, только тогда, когда сплевывал кровь на каменный пол. Желаемого мужчина не добился, но в его голову въелся ядовитый червь жажды, необходимости: Вэй Ин может вернуться. Если не от рук этого заклинателя, то какой-нибудь точно сможет. Где-то там может появиться Усянь — и разговоры о нем обязательно дойдут до Саньду Шэншоу, чья разведка реагировала на каждое упоминание всплесков темной энергии. Цзян Чэн сам себя ловил на помешательстве много позже. Лежа в постели, мучаясь бессонницей после очередного насыщенного дня, он ругал себя за трату времени впустую: если сон не шел, можно заняться делами, выйти на охоту, делать хоть что-то. Но от усталости тряслись руки и нужно было потратить хотя бы несколько часов на отдых. Бешеный пес. На этой неделе он жестоко расправился с ублюдком, издевающимся над людьми «во славу Старейшины» на северной границе Юньмэна. Снес голову мечом. На той неделе почти три часа допрашивал нескольких заклинателей, которые под его надзором старались провести какой-то обряд. Еще немного — и Ваньинь сам будет пытаться изучить все это. Жаль только у него совсем нет времени на темный путь и редкие книги. А-Лин начинает задавать вопросы о родителях. Ваньинь теряет голову каждый раз, когда видит его слезы — злится от бессилия. Не знает, как утешить мальчишку, как объяснить, что не стоит верить всему, что о нем говорят. Боится навредить, потому как он сам знает только один путь — путь силы. Он сам ставит Цзинь Лина на меч, чуть раньше, чем требовалось по возрасту. Это придает ему немного уверенности, оно не надолго. Ему нужна мать и вся ее любовь, но никто во всем мире не смог бы заменить ее. Вэй Ин явно справился бы лучше. Он нашел бы нужные слова, нашел подход, но у Цзян Чэна хорошо получается только терять голову. Он учится слишком медленно. Он пытается вспомнить, всегда ли был таким импульсивным и агрессивным. Всегда ли он заводился по щелчку пальца. Как же он высиживал уроки в Облачных глубинах, как же стал одним из самых старательных учеников? В какой момент он надломился настолько, что больше не владел собой? Будто бы у него выработалась привычка взрываться. Потери так сломили его. Он был сам себе противен, а работа над собой давалась очень тяжело. Сколько времени ему потребуется хотя бы для того, чтобы успевать прикусывать язык? «Почему он все еще снится мне» Во снах он смотрит своими красными глазами, невесомо целует и топит в море крови, сжимая горло шиди до хруста. Ваньинь не сопротивляется, не злится. И лишь благодарит за освобождение. Просыпается на мокрых от пота простынях и не может заснуть до утра. Пальцы гладят Чэньцин, будто на ней могли остаться хотя бы следы его прикосновений. Цзян Чэн прикладывает демоническую флейту к губам и закрывает глаза, пытаясь вспомнить вкус любимых губ. Ваньинь злится. Принятие застряло на стадии депрессии — и скачки настроения стали его неотъемлемой частью. Он будто бы искренне обижен на то, что Вэй Усянь не собирается возвращаться, не пытается возвращаться, не хочет возвращаться. Сомнений в том, что это вообще возможно, не возникает. Но и надежда в холодных глазах больше появляется. Он взрывался так часто, что упоминание имени шисюна вызывает у него ярость. Темные заклинатели — бесполезная кучка мусора, неспособная призвать душу Вэй Ина — вызывают у него ярость. Любое напоминание о нем вызывает ярость. О нем или о любой детали, связанной с ним. Затяжные кошмары изредка сменялись безрадостными серыми снами, но даже после них мужчина мог проснуться с влажными от слез щеками. Дыра, зияющая в груди, распространяла лишь леденящую… скорбь. Хотелось расчесывать кожу до тех пор, пока не утихнет этот зуд, пока под ногтями не будет места от запекшейся крови. Звенящее молчание комнаты громче надрывного крика, от которого в мыслях Цзян Чэн срывал горло, пытаясь выпустить хотя бы часть скопившихся эмоций в пустоту. Почему эти чувства не отпускают? Почему от времени не становится легче? За столько лет он не нашел времени поговорить с племянником о его родителях и роли Усяня, которую он принял во всем этом. Он правда пытался однажды, собрал волю в кулак и даже прикинул в голове несколько фраз, но, стоило ему заикнуться о шисюне, как он заметил в глазах Цзинь Лина этот до боли знакомый огонь злости. Такой же Цзян Чэн видел лишь у себя в зеркале. Чувствуя, что может вылить ярость на юноше из-за того, что тот не имел права думать так же, не должен копировать его поведение, должен иметь собственную голову на плечах в конце концов, он не смог продолжить разговор. Когда-либо. Винил ли он Вэй Ина в смерти шицзе? … нет. Винил ли он Вэй Ина в смерти Цзинь Цзысюаня? Нет? Или да. Он запустил эту цепочку событий, этот механизм, который привел к тому, что Цзян Чэн потерял его. Их обоих. Но это была обида, боль, но не ненависть. То время казалось таким далеким, словно растворилось в памяти полвека назад. Глава Цзян ощущал себя старым. Про него говорили, что его рассуждения не соответствуют людям его возраста. Его глаза — уставшие. Цепкие. Озлобленные на мир. Взгляд ядовитый, будто бы мужчина от любого ждет обмана. На чистом упрямстве он возродил славу Великого клана из пепла, вновь обрел независимость от остальных, выстроил обособленную систему самообеспечения, из-за чего отстранился от кланов Гусу Лань и Ланьлин Цзинь, несмотря на то, что с последним он буквально делил ребенка. Больше никаких союзов, никаких уступок. Экономическая политика была более, чем агрессивной, когда касалась внешней торговли: Юньмэн Цзян держал основной рынок древесины и диктовал правила, вынуждая прогибаться. Для своих людей Ваньинь создавал комфортные условия, уравновешивая тем самым собственную колючую репутацию. Когда Цзян Чэн задавался вопросом, смог ли он что-то изменить в себе за десяток лет, он успокаивал себя тем, что под пурпурные знамена стекаются адепты, с каждым годом — все больше. Возможно, матушка бы гордилась им. Хах. Вэй Ин справился бы лучше. Он устал верить и надеяться. Он расправлялся с темными заклинателями, больше не выпытывая у них, могут ли одни действительно достучаться до души Вэй Усяня. Устал даже бросаться на них с остервенелостью голодного чудовища. Смирился. Возможно, принятие сможет зализать его незаживающие, загноившиеся раны, нужно только еще чуть больше времени. Все же Вэй Ин не ответил даже Ханьгуан-цзюню, который, по слухам, регулярно играет расспрос. Это раздражало. Нет, бесило. Разве он имеет право звать душу его брата? Разве он не презирал выбранный Вэй Усянем путь? Был ли кто-то, кроме Цзян Чэна, кто ценил Усяня за то, кем он был, целиком и полностью, со всеми его грехами за душой? Со всеми ли? О, Ваньинь почти ненавидел Лань Ванцзи, но не мог объяснить, с чего конкретно это пошло. Их стычки были до противного частыми, что не способствовало налаживанию отношений. Мало кто обращал внимание на то, как изящно эти двое умудрялись портить друг другу жизнь, прикрываясь случайностью. Где-то в фантазиях Цзян Чэн бушевал с цзыдянем в Гусу до те пор, пока не сровняет Облачные глубины с землей. Но его отпускало, когда удавалось выспаться после нескольких бессонных ночей. Гнойники лопаются сами собой, когда Мо Сюаньюй трусливо прячется за спиной Ханьгуан-цзюня. Что-то в его мимике будоражит память. Что-то в его речи проникает под плотную корку иссохшего сердца, когда-то горячего. Любящего. Гнойники нарывают со странной смесью давно позабытой боли и ревности? Мелькнувшее на мгновение облегчение растаяло на руках — и кожу обожгло разочарованием и обидой. Полоснуло по старым шрамам на груди фантомными поцелуями, оглушая несуществующим задорным смехом в ушах. Голос, который он почти забыл, лизнул воспоминания. Ударил, потому что не поверил. Не может быть. Цзян Чэн слишком долго искал, слишком долго ждал, слишком сильно желал. «Я забираю этого человека в Облачные глубины». Нет. Если Ваньинь прав, он не пойдет, ни за что не пойдет. Но Мо Сюаньюй удаляется вслед за траурными одеждами без сопротивления. Что-то натянутое, тщетно тлеющее, разрушаемое временем, но все еще стойкое, живучее, внутри Цзян Чэна вдруг со звоном оборвалось.