сублимаци я

в судорожном молчании они ложатся спать. холодные простыни не могут согреть их полых душ. одиночество сковывает по рукам и ногам, притупляет мысли и оставляет в голове лишь молитвы. отче наш, сущий на небес ах. острые глаза фёдора смотрят на осаму. рука тянется к чужому запястью и обхватывает. кажется, даже с нежностью. с нежностью выстиранного постельного белья или обнажённой фигуры. дазай не будет открывать глаза, не посмотрит, что творится рядом, не шевельнётся даже. он не спит, явно не спит. но, кажется, его привлекает риск быть убитым прямо сейчас или зацелованным куда попало. но федя не спешит убивать. а целовать - тем более. рука медленно движется дальше. пальцы проходятся по забинтованному запястью, поднимаются до предплечья, оглаживают плечо, скользят по угловатой ключице и доходят до бинтованной шеи. тонкой. безжизненной. хрупкой. идеально она смотрится в его руке. достоевский несильно надавливает на неё и подсознательно чувствует мурашки, буквально только что пробежавшие по бледной коже осаму. он надавливает сильнее. дазай приоткрывает рот и еле заметно облизывает нижнюю губу. обветренную такую, покусанную, с ранкой посередине. дыхание учащается. а федю, кажется, прёт от немощных. он приподнимается, усаживаясь на дазая, на секунду освобождая шею от давки, а затем смыкая обе руки на ней. теперь он именно сжимает шею. ещё не в полную силу, но всё же настолько, что дазай распахивает веки. карие глаза беспорядочно мажут по фарфоровому лицу достоевского. он сжимает сильнее. и осаму вовсе закатывает их. слышится тихий хрип не-протеста. федя наклоняется ниже к лицу смертника под ним. шепчет: - как думаешь, убью? ответ, естественно, не следует. федя чувствует лёгкие подрагивания всего штукатурного тела дазая, и наклоняется ещё. ближеближеближе. приближается к шершавым губам, языком проводит прямо по той больнючей ранке. проводит, а затем кусает. сильно так. из горла раздаётся полу-хрип-полу-скулёж; осаму просто не мог сейчас выражать свои эмоции иначе. из ранки начинает сочиться кровь, тёмно-алая при никаком свете занавешенных окон. федя ослабляет хватку, тело под ним пытается отдышаться, но не слишком громко. специально приглушает любые свои вдохи и выдохи, которые, как будто нарочно, хотят вырваться шумно, резко, вязкими звуками. федя ослабляет хватку, но лишь на мгновение. затем снова сжимает, крепко так, по-хозяйски. и так по кругу. то сжимает со всей одури, то отпускает, давая дазаю сделать вдох. достоевский убирает одну руку. дазай не думает, куда именно. подумать - и времени, и сил не хватает. он чувствует. одна рука в какой-то момент с силой жмёт на перебинтованное запястье, под которым покоились почти свежие новые шрамы, нашарпанные поверх старых. а вторая - на горло., перекрывая не кислород, а ебучий морфий. дазай закатывает глаза; кровь с нижней губы смешивается со слюной; тело подрагивает в лёгкой конвульсии. федя смотрит, смакует на самом кончике языка это выражение чужого лица. после наклоняется, слизывает слюну с кровью с подбородка. осаму уже хрипит громче, чем раньше. уже не важно, нарушит ли он тишину. - даже под угрозой смерти кончил, не стыдно? естественно ведь что, нихуя не стыдно. любят ли они друг друга? наверное, это такой же извечный вопрос, как и тема смысла жизни. каждый раз, касаясь друг друга, в пылающем холоде, обжигающем кости, они не испытывали ничего, кроме наслаждения. наслаждения посредством боли, страха, страсти, стекла, - съебись. - впервые за этот вечер говорит что-то осаму. - иди в душ, а. и дазай идёт. а изначально они ведь собирались спать.