Afterlife madness

Скучать он ненавидит больше всего на свете. И чрезмерная восприимчивость к человеческим чувствам совершенно не помогает эту тоску подавить. А будучи тем, кто привязывается к людям за считанные минуты и избавиться от их важности для собственного сердца безболезненно и быстро не может, Чимин скоро готов будет лезть на стены. С того момента, как стая забрала к себе Юнги, прошло уже около четырёх дней. И, если первые два дня Пак мог в себе подавлять желание вырвать вожаку стаи хребет, а его шкуру повесить в гостиной на стену как трофей, то сейчас уже чешутся руки, которые чесать не о волков слишком неприятно. Неприятно и то, что за такой короткий срок новорождённый, поначалу только бесивший и вызывавший неконтролируемую волну гнева каждый раз, как попадался на глаза, стал по-настоящему близким и хорошим другом. Другом, которым Чимин очень дорожит. Другом, за которого он сильно переживает. Другом, которого Пак смело может назвать своей семьёй. Намджун и Джин, несколько раз почти привязывавшие встревоженного и недовольного вампира к стене стальными цепями, только и делали, что успокаивали, объясняли, что никто Мину не посмеет причинить вреда, пока он привязан к главному в стае — вожаку, — но все эти разговоры ничуть не помогали. Всё, чего хотел Чимин — просто лично увидеть Юнги и удостовериться, что с ним всё действительно в порядке. В какой-то момент он даже смог понять старшего из братьев Ким: Пак всю свою жизнь (и плевать, насколько эта жизнь длительная и сколько прошло лет) взбалмошный, импульсивный и неугомонный; настоящая заноза в заднице, которую бы послать куда подальше, запереть в темнице и кормить раз в два дня, чтобы с голоду с ума не сошёл; и Юнги такой же — они похожи. Намджун защищал, взращивал и учил жить Чимина сотни лет. Чимин защищал, взращивал и учил Юнги. Не сотни лет, всего какие-то жалкие два месяца, но уже смог почувствовать себя тем же самым «отцом», трясущимся над своим дитём, как неугомонная курица-наседка. Наверное, этот этап стал для Пака переломным — он наконец-то повзрослел. Тогда, как на него просто свалили ответственность за кого-то ещё (точнее, такого же потерянного в этой жизни парня, не смыслящего, как жить дальше, когда умираешь и в груди остаётся не перекрываемая ничем дыра), ставшая чем-то большим, чем просто своеобразная попытка опекунства. Намджун эти изменения тоже заметил. Ничего не говорил, старался не в своё дело не лезть, но в глубине души Чимином безумно гордился. А Чимин скучал. И скучает до сих пор. В гостиной «Кровавой луны» тихо; свет исходит только от одного бра в дальнем углу комнаты, и от этого по стенам скачут незамысловатые искажённые тени. Словно попал в «Кривое зеркало», но без чётких изображений лиц. Пак сидит за барной стойкой, глупо взглядом втыкая в стеллаж с алкоголем; в руке у него бокал с любимым виски, а в голове настойчивое желание просто встать и самому наведаться в гости к оборотням, чтобы проведать Юнги, от которого четыре дня ни слуху ни духу. Как сквозь землю провалился, и это несказанно бесит привязавшегося Чимина. Он сжимает в руке бокал, пальцем водит по влажному от конденсата стеклу, разливая по воздуху неприятный скрип, но этот скрип вдруг перебивается оглушающим в полной тишине шорохом за спиной. Он доносится откуда-то издалека, но, кажется, будто совсем близко. Нежданных гостей сегодня быть не должно. Чимин медленно ставит бокал с виски на барную стойку, напрягает челюсть, а вместе с тем и слух, чтобы попытаться уловить каждое, даже самое малейшее движение со стороны. Легко бы можно было подумать, что это кто-то из братьев Ким, но те ещё посреди ночи отправились на долгожданную регулярную охоту, а значит, вернуться пока не должны были. Пак прикрывает глаза, полностью концентрируясь на еле слышных шагах (кто-то специально перемещается очень быстро, почти не ступая по полу ногами), а затем не спеша поднимается со стула и осматривается. Никого нет. Закравшиеся мысли о возможной паранойе сейчас бы были очень кстати, но у Чимина есть предчувствие чужого, постороннего присутствия. А оно своего хозяина почти никогда не подводит, поэтому вампир задерживает дыхание, делает три коротких шага вперед, сканируя каждый уголок просторной гостиной, а затем бросает взгляд на стену. Мелькнувшая тень сдала своего обладателя. Кому она принадлежала — понять сложно, особенно, когда она показалась на долю секунды и снова растворилась в воздухе, словно это точно паранойя, но громкий лязг металла сверху доказывал обратное. Чимин сразу же сорвался с места, на слух определив, где точно разнёсся режущий слух скрежет, и, осознав, что это где-то в районе комнаты Юнги, бесцеремонно ворвался внутрь, почти снося хлипкую дверь с петель. Вместо ожидаемой «тени» — пустота. Но сдаваться просто так и не выяснить не показалось ли ему чьё-то присутствие издёвкой собственного воображения, а тень на стене — игрой света, он не собирался. Ещё раз внимательно обведя взглядом пространство пустующей уже четыре дня комнаты, Чимин подходит к окну, выглядывая на задний двор, где одиноко стоит любимый сердцу кедр, у которого он часто любит посидеть, а на земле лежит совсем незаметный, тонкий слой снега, выпавшего сегодняшней ночью. Абсолютная тишь. ― Ку-ку. Раздаётся вдруг за спиной издевательски язвительно. Пак, даже не задумываясь, моментально разворачивается, неконтролируемо выпуская клыки, и в секунду впечатывает выбесившую «тень» в стену коридора, рукой сдавливая горло так, что нежданный гость и пошевелиться не в силах. ― У тебя фетиш на стены? ― хриплый смех вылетает из сдавленной глотки. ― Время идёт, а ты всё так же норовишь проломить мной половину отеля. Чимин вдруг расслабляется, когда вновь слышит знакомый голос. Юнги улыбается едко. ― Придурок, твою мать! ― рыкает на него Пак, когда всё осознание приходит в затуманенную резкой вспышкой гнева голову. ― Я тебя убить мог, кретин! Мин снова хрипло смеётся — дышать, когда большая сильная ладонь готова вот-вот раздавить шею, чертовски сложно. ― Слушай, обычно фраза «пусти, а то задушишь» применяется в случае крепких объятий, а не когда тебя реально пытаются задушить. Так может, отпустишь? Реально, дышать уже нечем. Чимин, понимая, что действительно всё ещё держит Юнги над полом, держа его небольшое верткое тело только за шею, разжимает руку, и Мин вовремя успевает подставить руки, чтобы взять упор на них, а не кубарем повалиться на пол. Он хватает ртом воздух, наполняя лёгкие кислородом, откашливается, растирая ладонью пострадавшее горло, и выпрямляется, улыбаясь во все тридцать два, дёснево, как умеет, пока Пак трёт лицо руками и тоже переводит дыхание — испугался, что кто-то бесцеремонно мог проникнуть туда, куда уже сотни лет не заходит никто, кроме одного детектива, ставшего близким другом трём вампирам. Побывавшие здесь четыре дня назад оборотни не в счёт. ― У тебя случайно никогда не было детей? ― выровняв голос, но всё ещё с заметной хрипотцой хмыкает Юнги. Чимин задумчиво переводит на него взгляд. ― Реакция у тебя заторможенная. Мин уже громко и заливисто смеётся, не скрывая того, что своей шуткой доволен, и Чимин, поняв суть сказанных слов, со всей силы снова толкает новорождённого в стену. ― Я тебя когда-нибудь точно прикончу! ― шипит Пак сквозь зубы, а сам… Сам так чертовски рад тому, что назойливый, раздражающий, невыносимый Мин Юнги стоит прямо напротив него: цел и невредим, язвит и так по-идиотски шутит, что хочется собственноручно нанести ему увечья, лишь бы уже заткнулся. Самостоятельно, а не кто-то, кому Пак не доверяется. Другого он к Мину и на пушечный выстрел не подпустит. Юнги довольно хмыкает, замечая радостный блеск в глазах своего… члена семьи, и не может утаить ответной радости. Тоже по Чимину ужасно тосковал. ― Может, обнимешь уже? А то я реально начну думать, что где-то по свету ходят маленькие Паки, не зная, что у всех них ещё жив пра-пра-прадедушка… Чимин на такое заявление снова хмурится, выныривая из мыслей, отвешивает Юнги далеко не слабый подзатыльник и рывком притягивает новорождённого к себе, заключая в крепком кольце рук. Мин широко улыбается, отвечает на тиски объятий, хлопает Пака ладонью по спине, и не замечает того, как в груди моментально теплеет. Его ждали. Ждал злобный Чимин, когда-то готовый разорвать его к чертям собачьим. Он скучал по нему, так же, как скучал по Паку Юнги. ― Соскучился, большой и злобный дядька? ― всё-таки решает уточнить Мин, хотя то, с какой силой его прижимают к телу, и без слов понятно, что ужасно сильно. ― Если только по своим угрозам в твою сторону, ― хмыкает Чимин, но расцеплять рук не спешит. ― Намджуна и Джина я слишком люблю, а ты… ты меня раздражаешь. ― Да ладно? ― издевается новорождённый. ― А так вцепился в меня только потому, что я тебя бешу? ― Именно, ― фыркает вампир. ― Не умеешь ты врать, Пак Чимин, ― Юнги ничуть не обижается. По-доброму бьёт по плечу, и крепче сжимает в руках талию Пака. ― Я тоже скучал, ― тихо проговаривает он. Чимин не сдерживает улыбки, когда всё-таки выпускает Юнги из своей крепкой хватки, и почему-то чувствует себя вдруг так неловко, словно никогда до этого в жизни Мина не видел и не представляет, о чём с ним вообще разговаривать, когда вопросов на самом деле так много, что голова от переполняющих мыслей разрывается. ― Как ты? ― решает он начать с простого и самого очевидного. ― Как видишь, всё ещё жив и не умер в лихорадке из-за укуса оборотня, ― в своей привычной манере отшучивается Мин. Чимину такой настрой нравится. Он смеётся в ответ и кивает, подтверждая будто для самого себя, что да, Юнги действительно жив, относительно (для мёртвого в принципе) здоров, смеётся и шутит, широко улыбаясь. А именно за его состояние Пак трясся так, что готов был лезть на стенку из-за собственной паранойи. ― Тебя там хоть кормили? ― интересуется Чимин. ― Кажется, ты побледнел. ― Куда бледнее-то? Я и так фактически ходячий труп. ― Ты идиот, ― хмыкает Пак. ― Нет, серьёзно, четыре дня без нормальной пищи… ― У меня были белки, ― спокойно отвечает Юнги, пожимая плечами. ― Правда шерсть в клыках застревала, но… ― Ты решил удариться в религию Стефана Сальваторе? ― Чимин не удерживает смешка, вспоминая персонажа из сериала, который когда-то смотрел с Тэхёном по его же просьбе. ― Это было предложение Хосока, потому что он грозно заявил, что не позволит мне и зубом коснуться его кожи. ― И ты согласился? ― звучит скорее с укором, хотя при других обстоятельствах Чимин бы не упустил возможности насмехнуться. Чон Хосока он на дух не переносит, и если тот хоть пальцем тронет Юнги, то Пак и глазом не моргнёт — вырвет из паскудной собаки всю шерсть. ― Ты предлагаешь мне умирать с голода? ― Тоже разумно, ― тут и не поспоришь. Чимин сам не понаслышке знает, что такое жажда крови — с катушек можно слететь, не успев осознать, что происходит. ― Тогда пойдём-ка я тебя нормально накормлю. Не хватало ещё, чтобы ты потом на людей бросаться стал. Это запрещено нашими законами. ― Ты сейчас на заботливую мамочку похож, ― смеётся Мин. Они неспешным шагом по коридору направляются к лестнице, ведущей на первый этаж, и спускаются в гостиную. ― Я не посмотрю на то, что скучал по тебе, ― прищуривается Чимин. ― Сверну тебе шею. ― Халявный час здорового сна, ― Юнги располагается на диванчике и наблюдает за тем, как Пак из мини-бара достаёт два пакета с донорской кровью и разливает аппетитную алую жидкость по стаканам. ― Может, хоть высплюсь наконец-то. ― Волчонок не даёт тебе спать? ― то ли усмехается, то ли раздражается Чимин. А может, и то и то сразу. Юнги разобрать не может. Мин со вздохом прикрывает глаза. Пак присаживается рядом, ставя на столик их поздний завтрак, и поворачивает голову в сторону новорождённого. ― Он не даёт мне спокойно жить, ― ответно поворачиваясь к Чимину, Юнги берёт один из стаканов, предназначенный ему, и отпивает немного крови, довольно мыча. Вкус именно человеческой гораздо приятнее. Слаще. ― Я переломаю ему лапы… ― недовольно рычит Пак. Он так же берёт со стола стакан и делает небольшой глоток. ― Пока… не за что, ― тихо бубнит Мин, зная, что его слышат. ― Просто… ― он переводит дыхание и растирает лицо руками, ― в первый день он попросту запретил мне даже выходить из дома. Я весь день тенью слонялся по этажам, как идиот, не зная, куда себя деть. Вчера я наконец-то прогулялся по территории, потому что… ― Юнги скрипит зубами. Его эта ситуация выводит из себя ужасно. Он не собирался жить с оборотнями, не стремился к этому, а чисто случайно, что тоже совершенно не вяжется со всем происходящим, оказался жертвой волчьей привязки, из-за чего вынужден находиться рядом со своим вожаком. Вампир. С оборотнем. Уму непостижимо! ―… Мне разрешили, твою мать! ― повышает он голос от этой глупой абсурдности. ― И то с таким лицом, словно я враг народа! Чимину от обстоятельств ситуации ничуть не смешно, но вот гримаса на лице Юнги всё-таки заставляет слабо улыбнуться. Новорождённый сильно хмурит брови, отчего они практически сливаются в одну, губы выпячены точно у обиженного ребёнка, а глаза прищурены так, что их стало почти не видно. ― Дай угадаю, ― хмыкает Пак, когда Мин возвращает лицу прежнее выражение, ― ты сбежал? Очень… по-твоему, знаешь? ― Нет, ― отвечает удивительно спокойно. ― К счастью, и к его сожалению, великий вожак стаи разрешил мне возвращаться домой. Домой. И это слово приятно греет душу обоим. ― Мне сейчас стоит удивиться? ― хмыкает Чимин. Он снова делает глоток крови и откидывается на спинку диванчика, усаживаясь поудобнее. ― Точно нет. С условием, что я должен возвращаться в стаю до восьми вечера. Юнги говорит об этом с открытым недовольством и даже презрением, не понимая, почему его вновь лишают свободы передвижения, когда он только-только стал своим среди вампиров, забравших его добродушно к себе, и заслужил тем самым хоть какое-то, но доверие, а теперь его вновь ограничивают и будто… издеваются, насмешливо играясь в непонятные ни единому уму игры. Чимин задумчиво ведёт бровью, и тихо что-то бубнит под нос. Мин слов распознать не может, поэтому снова хмурится и поворачивается всем телом к Паку. ― Что? ― интересуется он. ― В это время оборотни обычно выходят охранять свою территорию на ночное время. ― Это попытка защитить меня от нежелательных нападений? ― доходит чуть ли не сразу, и Чимин в ответ на озвученное предположение удовлетворенно мычит, соглашаясь. ― Я в политике волков не силен. Я бы даже сказал, что ни черта о ней не знаю, но, если я не ошибаюсь, то стая Хосока достаточно большая. Оборотни, которые в основном проживают именно на территории поселения, тебя, возможно, запомнили. Но те, кто приезжают из города или живут поодаль — точно нет. И, как я понимаю, они будут не рады, если под вечер на их территорию попытается проникнуть вампир. ― Да я вообще могу туда не возвращаться! ― прыскает Юнги. ― Только свистни. ― Не можешь. Ты привязан к вожаку, ― как бы невзначай напоминает Чимин. Мин от этого только закатывает глаза. Он и так прекрасно осведомлён и старается смириться с этой мыслью уже четвёртый день. Выходит, к слову, хреново. ― Надеюсь, через месяц это закончится, ― Юнги вздыхает, пока Чимин смотрит на него недоумевающе. ― Я слышал их разговор с Чеёном. Случайно. И Хосок упомянул какого-то мага, который может снять эту привязку, ― поясняет он. ― И скорее бы это дерьмо закончилось. Ещё этот прихвостень его мелкий… раздражает невыносимо. С Чон Чеёном у Юнги отношения не складываются от слова совсем. Не то, чтобы Мин сам как-то пытался наладить контакт, поговорить или хотя бы единожды за четыре дня улыбнуться, но если новорождённый здраво молчал и сдерживал все свои попытки перегрызть вредному и неконтролируемому волку глотку, то младший из братьев Чон своей агрессии не скрывал. Скалил зубы, огрызался, плевался ядом и чуть ли не пытался вывести Юнги на открытый конфликт тем, что нарочно унижал и оскорблял, зная, как сильны эмоции у бессмертных. Мин негатива в свою сторону не понимает до сих пор. То, что он стал избранником вожака, как бы прискорбно это ни звучало для самого Юнги, совершенно не его выбор. Жизнь вампира — тоже не его выбор. Не его желания или причуды. Он не стремился к этому, никогда не грезил о бессмертии и уж точно не желал оказаться привязанным к волку, которого и знать не знает. Только кто бы разрешил ему вступить в прения с судьбой? Никто. Она сама себе хозяйка, сама себе ориентир, и Юнги оставалось (и остаётся сейчас) лишь слепо ей довериться, опасаясь каждого нового дня, потому что каждый из них может стать действительно последним. ― Этот мелкий гадёныш всё ещё не может засунуть язык в жопу? ― из вороха мыслей вырывает голос Чимина. Мин вскидывает голову и, прогоняя все прочее из неё, фыркает. ― И на секунду не замолкает. ― Надо было показать ему, кто тут главный, ещё тогда. ― Чтобы настроить всю стаю против себя, когда между нами и оборотнями и так разногласия столько лет? ― нервный смешок срывается с губ. ― Отличный план. ― Мне на них глубоко насрать, ― морщится Чимин. Он открыто никогда с волками не сталкивался, ему на представителей другого рода всегда было плевать, а на конфликты и какие-то сотни лет назад нерёшенные проблемы и подавно, но за свою семью Пак безоговорочно готов лезть на рожон. Импульсивность — его главный враг. ― Поверь, мне насрать на них не меньше. И эта… защита от вожака стаи мне и даром не сдалась. Хосок может смело засунуть её себе в задницу и продолжать с невозмутимой миной гордо расхаживать по своим владениям и делать вид, что он главный и все ему должны подчиняться! ― зло цедит Мин. ― Я жду не дождусь, когда всё-таки найдется тот, кто сможет разорвать эту сраную привязку. Она меня скоро доведёт. Выводит из себя. Юнги морщится, как будто ему в стакан с кровью подлили вербену, от которой внутренности разъедает как самыми едкими химикатами, и залпом допивает остатки своего позднего завтрака. Чимин в ответ понимающе кивает, потому что абсолютно согласен с тем, что такая связь с оборотнями не нужна никому из вампиров. Любой бы от неё с ума сошёл, стоит только подумать, что издавна враждующие представители «Той Стороны» вдруг отчего-то решили стать парой и связать свои жизни навсегда. Бросает в дрожь от непонимания, как подобное в принципе допустимо: вампиры, а уж тем более мужчины, не могут иметь потомство, которое в волчьих стаях — приоритет; а про остальные «прелести» как жажда крови, различие в культурах и названное подарком проклятие бессмертия подавно стоит молчать. Такие союзы встречаются крайне редко. Счастливые — те, что смогли преодолеть презрение, отчуждение родных и друзей, разность характеров — ещё реже. Юнги о подобном и думать не желает. Своей тяги к мужскому полу он никогда не отрицал, в подростковом возрасте даже экспериментировал, познавая своё тело и предпочтения, но то, что от вожака стаи его попросту воротит — нет смысла скрывать. За красивой, чего уж таить, обложкой скрывается сложный мерзкий характер, и всё, что испытывает Мин по отношению к Чон Хосоку — отвращение. Он даже не прочь быть привязанным к Чимину, которого тоже поначалу невзлюбил, нежели называть себя избранником альфы волчьей стаи. Безумие, противоречащее любым правилам «Той Стороны». Юнги протяжно вздыхает, поджимая губы. Пак рядом повторяет за ним, проводит рукой по густым волосам из-за приевшейся привычки, и смотрит перед собой. ― Не переживай так сильно, ― с новым вздохом Чимин протягивает свою руку к руке новорождённого. ― Это всего лишь привязка, как бы это ужасно ни звучало. Горькая ухмылка растекается по лицу Юнги. Он поднимает расстроенный взгляд со сцепленных рук на лицо напротив и слабо мотает головой. ―Знаешь, как сложно быть привязанным к оборотню? ― вопрос звучит утверждением. Не требует прямого ответа, потому что и так очевидно, что нет, Чимин, конечно же, не знает, но Пак всё равно озвучивает тихое «откуда же?», вызывая новую горькую усмешку. ― Я… просто боюсь, что Хосок откажется разрывать привязку. ― Это с чего ты взял? ― хмурится Чимин. ― Он сомневается в правильности своего решения. Сильно сомневается. ― Чем меньше ты подслушиваешь чужие разговоры… ― Я чувствую, Чимин, ― как-то обречённо произносит Мин. ― Я чувствую всё, что чувствует он. Вот в чём проблема. И… это настолько сильное ощущение, что, как бы я ни хотел от него абстрагироваться, у меня просто не получается. Он… знаешь, он как будто сидит во мне, и это так чертовски бесит! Юнги злится не на шутку: раздражённо тянет носом воздух, выдыхает тяжело, морщится, словно лимон целиком проглотил, а вот Чимин тихо хмыкает, явно думая о чём-то, что Мину однозначно не понравится. ― Ну… ― начинает Пак, щурясь и бросая взгляд на новорождённого, ― если учитывать, что он вонзил в тебя когти, то он фактически был в тебе, ― Чимин смотрит с совершенно противной ухмылкой, точно издевается. Юнги вопросительно выгибает бровь, но пока молчит, потому что видит, что тот не договорил, и в глазах плещется нескрытый огонёк насмешки. ― А уж если подумать хорошенько, ― продолжает он, облизываясь, ― то ты, по всей логике, должен будешь в будущем подарить вожаку волчат. Я же говорил, что у оборотней в приоритете продолжение рода, так что… готовься, Юнги. Этого не избежать. ― Ты, блять, совсем кретин? ― фыркает недовольно Мин. Чимин заливается громким смехом, откидывая голову назад. ― Ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему! Какого хрена, Пак? ― Да я же шучу, расслабься! ― сквозь смех хрипит вампир, постукивая возмущённого друга по плечу. ― И пытаюсь поднять тебе настроение. ― Пак театрально вытирает несуществующие слезинки с уголков глаз указательным пальцем и улыбается так широко и лучезарно, что у Юнги невольно проскальзывает мысль дать Чимину за это по лицу. Желательно очень сильно и очень больно, но Мин старательно подавляет в себе это желание, на деле лишь скрипнув зубами и закатив глаза. ― У меня специфическое чувство юмора. ― Оно у тебя катастрофически дерьмовое. Лучше так больше не шути, я и так не особо рад тому, что повязан с волком, а ты делаешь только хуже. Клянусь, я почти что дал тебе по роже в своих мыслях. ― Эй! Ты как со мной разговариваешь? Забыл, кто тебя чуть не отправил на тот свет окончательно? Чимин совершенно не злится, скорее просто снова издевается, потому что улыбка с лица так и не сошла, насмешка во взгляде плещется и черты лица по-прежнему мягкие и говорящие лишь о том, что это своеобразный вид сарказма, которым принято бросаться рядом с лучшими друзьями. ― Меня пытались убить трижды, ― констатирует факт Мин, выставляя указательный палец вперёд. ― И один раз у загадочного вампира это даже получилось, так что не пытайся меня напугать. ― Ты со своими волками за четыре дня слишком охамел. ― Давай, пожалуйста, только не о них, окей? Я пришёл домой вовсе не для того, чтобы и здесь думать об этих собаках, ― фыркает Юнги. ― Лучше скажи-ка мне, где Намджун и Джин? Что-то их не видно. ― Они ещё посреди ночи ушли на охоту. Вернутся, дай Бог, к следующему утру. ― Ты почему не пошёл? ― Настроения не было, ― честно отвечает Пак. Апатия охватила с головой, и делать совершенно ничего не хотелось. Только с появлением Юнги стало значительно легче. ― А сейчас появилось? ― елейно интересуется новорождённый, двигаясь к Чимину ближе. ― Когда я пришёл, да? ― Иди, пожалуйста, нахрен. Пак пересаживается от настойчиво улыбающегося Мина в сторону, будто тот своими дёснами сейчас разорвёт его на части. Но от предположения новорождённого он не отказывается, просто потому что… так и есть. И это его, как и всегда, чертовски пугает. Он, привыкший свою привязанность и искренние чувства к людям старательно прятать в глубине души, чтобы не казаться слабым, предпочитает сидеть в коконе, но когда каждую его эмоцию так наглядно видно, что как ни пытайся, а её не скрыть, пугает. Только Юнги на это совершенно плевать: он улыбается ещё шире, понимая, что его здесь действительно ждали, действительно скучали, радуется в душе, будто маленький ребёнок, и это прекрасно заметно по искрящимся глазам. Для Чимина Юнги и есть ребёнок, и он впервые в жизни рад тому, что на него повесили за кого-то ответственность, потому что как бы настырный и порой неуправляемый Мин Юнги его не бесил, Пак не может отделаться от чувства правильности происходящего. Словно так и должно было быть. Должно было так произойти. Чимин хоть когда-то должен был повзрослеть. ― Вау, ― вырывает из мыслей восторженный выдох, и Чимин вновь смотрит на новорождённого, ― блин, ты и правда рад мне настолько… На самом деле, это ужасно приятно, ― говорит он чуть тише. ― Мне кажется, обо мне никто никогда так не заботился, как вы. Никого из своих друзей… ну… таковыми я их считал, ― грустная усмешка. Болезненная. ― я и не мог назвать братьями… И… я по-настоящему могу сказать, что только с вами я обрёл семью. Чимин тяжело вздыхает: ― Ты это делаешь специально? ― Что? ― не понимает Юнги. Правда не понимает, почему Пак вдруг немного помрачнел и словно сжался в клубок. ― Ты же, чёрт тебя дери, знаешь, что вампиры воспринимают каждую эмоцию слишком близко к сердцу… ― Только не говори, что ты собрался… плакать…? ― и нервный смешок. Нет, серьезно, что ли? ― Я тебя сейчас ударю, клянусь. Чимин плакать уж точно не собирается. Совершенно нет, но чужие слова отчего-то так греют заледеневшую душу, что льды, осевшие там плотной преградой ещё сотни лет назад начинают отвратительно предательски таять. ― Боже, я почти довёл до слёз самого Пак Чимина, ― никак не унимается Мин. ― Я что, сплю? Пак лишь хмурится и нарочно встаёт с дивана, отходя подальше. ― Просто заткнись. Какого чёрта ты прицепился, как пиявка? ― Ну… они же тоже питаются кровью, как и мы, так что… ― Юнги откровенно веселится. ― Ладно тебе, Чимин. Я просто делюсь своими мыслями, переживаниями и благодарю вас, а ты меня затыкаешь. ― Ты меня до инфаркта доведёшь. ― Это возможно? ― смеётся Юнги. ― В любом случае, ты от него не умрёшь, так что не утрируй. ― Мин тоже поднимается с дивана, одёргивая на себе чёрную футболку, и под тяжёлый вздох со стороны Чимина, подходит к нему, укладывая руку на плечо. ― Пойдём лучше прогуляемся, подышим свежим воздухом. Обещаю больше не пытаться свести тебя с ума. И разве Чимин может отказать своему другу в такой простой просьбе?

***

Сколько они бесцельно бродили по окрестностям леса — неизвестно, но доносящийся с их стороны смех, громкие шуточные ругательства и разговоры были слышны, кажется, повсюду. Чимин полностью забыл о своей тревоге и апатии, увлечённо рассказывая какие-то забавные истории прошлого или что-то из истории мира, в которой Юнги совершенно ничего не смыслил, начиная с младшей школы, но перебивать не собирался, потому что рассказы действительно увлекали. Вечерело. Еле пробивающееся сквозь плотную пелену грязно-серых облаков солнце плавно утекало за горизонт, и это очень некстати говорило о том, что Юнги уже стоит возвращаться обратно к волкам, потому что, если быть честным, то он и не знал, который час, а противный низкий голос вожака как назло сверлил черепную коробку назойливым: «Ты должен возвращаться не позднее восьми». Ужасно бесило. И бесит до сих пор. Но уходить обратно туда, где не считают даже за человека, нет абсолютно никакого желания. Вампиры останавливаются возле знакомого Юнги обрыва, с которого всё это непредсказуемое дерьмо и началось, и Мин спокойно садится на холодную промерзшую землю. ― Отморозишь задницу — я тебя лечить не буду, ― Пак присаживается рядом и пустым взором обводит просторы. Это территория оборотней, он здесь прежде не бывал (если только мимо проходил), но волков Чимин не боится. Тем более тех, с вожаком которых повязан член его семьи. ― Остроумно, ― хмыкает Юнги. Ноги свешены вниз, под ними — бездонная пропасть, в которую он когда-то хотел сигануть с разбега, чтобы больше не чувствовать никогда и ничего, но в этот раз подобных мыслей в его голове и на горизонте нет. Тогда он был совершенно один и мечтал избавить мир от своего присутствия навсегда, просто потому что места в нём ему уже не было, фактически — Мин Юнги мёртв уже как пару месяцев, — а сейчас у него есть дом, семья и поддержка, о которой Мин мечтал почти всю свою сознательную жизнь. Разве стоит в таком случае задумываться о чём-то подобном? ― Я не хочу возвращаться… туда. Туда… Он это место, которое теперь является его домом, таковым не считает. Оно для него чужое, и не имеет значения, что по каким-то там тысячелетним законам он обязан находиться рядом со своей парой, со своим альфой стаи, строить с ним очаг, делить быт и быть счастливым. Юнги это всё к чёртовой матери не нужно. Ему там холодно и одиноко. А здесь, рядом с Чимином, по которому он безудержно скучал все эти четыре дня, тепло и уютно. Рядом с ним он дома. В безопасности (иронично, что именно Пак его когда-то чуть не убил собственными руками) и спокойствии. Юнги видеть оборотней не хочет. Не то, что находиться с ними рядом. ― Я не знаю, который час, ― пожимает плечами Чимин. ― Но, тебе, наверное, стоит уже возвращаться. ― Вот опять ты против меня, ― не обида — нарочитая раздражённость. Чимин мягко улыбается. ― Поверь, сейчас я как раз за тебя, ― кладёт на худощавое плечо руку Пак. ― Волки, особенно те, которые не знают о тебе, как о паре вожака, стоит им только учуять твой запах, разорвут в клочья. И это ещё в лучшем случае, ― с нескрываемой тревогой Чимин поджимает губы. ― Некоторые, особенно те, что стоят на страже границ по ночам, жестоки, Юнги. Они сделают иначе: пустят яд в твою кровь и бросят умирать где-нибудь посреди леса. Ты же помнишь, как ты мучился, когда Хосок расцарапал тебе грудь? ― Юнги кивает. Конечно, он помнит. Жар по всему телу, смешанный с ознобом. Вата в голове вместо связных мыслей, лихорадка и трясущиеся руки. Юнги помнит всё. Такую пытку даже под влиянием гипноза стереть из памяти невозможно. ― И в этот раз ты не выживешь, потому что твоя кровь будет отравлена, а лекарства от волчьего яда просто не существует. ― А как же кровь гибрида? ― припоминает слова вампира Мин. ― Ты где его искать собрался, умник? Я в их существовании в принципе сомневаюсь. ― Ну, а вдруг. ― Без «вдруг», ― хмурится Чимин. ― Я не позволю тебе сдохнуть из-за собственного гадкого характера. ― Это у меня-то характер гадкий? ― удивляется Мин, вздымая брови вверх. ― Ну давай, поспорь ещё со мной, ― Пак складывает руки на груди, бросая на новорождённого взгляд а-ля «всё равно ведь я прав», а затем вздыхает, снова отворачиваясь в сторону обрыва. ― Не рискуй напрасно, Юнги. Возвращайся. А завтра приходи снова. Мы будем тебя ждать. Ты же знаешь, что двери дома для тебя всегда открыты. Юнги кусает губу, сложив руки на коленях, и просто молча кивает, понимая, что Чимин вообще-то прав. В груди жжётся кусачим пламенем желание послать Хосока и всю его стаю к чертям собачьим (к его родственникам, наверное) и остаться там, где комфортно, где ему рады, где сердцу легко, но подвергать опасности братьев и Чимина не входило в его планы, а, уже выучив своевольный нрав Чона, по-другому и не получится. Мин со вздохом поднимается с земли, отряхивает джинсы и, дождавшись, когда встанет и Чимин, сразу же заключает его в крепкие объятия, укладывая голову на плечо. ― Мне реально пора, ― с яркой грустью тихо проговаривает новорождённый куда-то в сгиб между ключицей и шеей, и Чимин обнимает его крепче, прижимая к себе. ― Вали давай уже, хватит сопли разводить. Юнги еле слышно смеётся и, произнеся на прощание как обещание: «Я ещё вернусь», скрывается за деревьями. Чимин смотрит ему вслед, а затем поднимает голову к небу и неслышно для тишины леса произносит одними губами: ― Только будь осторожен. Ещё одной значимой потери в своей жизни я не вынесу.

***

The weekend - Wicked games

Холодный ветер приятно колышет волосы и обжигает лёгкие. На улице уже стоит вечерний полумрак, и у Юнги в голове закрадывается мысль, что, наверняка, уже гораздо больше восьми, но в свой вынужденный кров он всё равно не спешит. Уверенность в том, что волки его не тронут не покидает голову, поэтому, притормозив у уже знакомой тропинки, ведущей прямо к поселению стаи, Юнги идёт неспешно, разглядывая приевшиеся за четыре дня унылые пейзажи. Просто оттягивает время. Под ногами хрустят сухие замёрзшие сучья и ветки, жухлой листвы уже и не видно, и Мин даже наслаждается этими минутами тишины и покоя. Наедине с собой, в моменте, где даже пение птиц не нарушает затянувшееся молчание. Молчание, которое в одну секунду прерывается диким рёвом, от которого мигом всё леденеет внутри. Юнги замирает на месте, чувствуя себя изваянием, неспособным и кончиком мизинца дёрнуть, и даже не спешит поворачивать голову, боясь встретиться с неведомым зверем. Но стоит злостному рёву повториться ещё раз, голова невольно поворачивается самостоятельно чуть ли не до щелчка. Перед ним сразу же появляется четыре пары огненно-рыжих глаз, прожигающих внутри громадные кратеры, а стоящие в ряд волки точно стена, через которую пробиться просто невозможно. Во рту пересыхает. Юнги чувствует, как разом все органы, а особенно сердце, ухают вниз, пробивая землю, и, настолько испугавшись, не может даже отвернуться. Волки медленной грациозной походкой вышагивают в его сторону, готовятся напасть, что заметно по напряжённым лапам, хищному оскалу с острыми белоснежными клыками, и вздыбленной холке у каждого. Чимин был прав. Ужасное осознание, что Чимин был прав, приходит за считанные мгновения, а напускная уверенность разбивается в хлам, стоит только Юнги гулко сглотнуть, чтобы хоть как-то избавиться от песка в зубах, и в миг сорваться с места в сторону поселения. Волки времени не теряют — срываются вслед за чужаком, ступившим на их земли, и что самое страшное — те не отстают: наступают на пятки, дышат гневно в затылок, почти равняясь с новорождённым. Мин и подумать не мог, что оборотни могут перемещаться так же быстро, как и вампиры. Но когда у самого подхода к череде домов, принадлежащих стае Чон, Юнги мощным ударом сбивают с ног, вынуждая отлететь на пару метров в сторону, а затем пригвождают массивными тяжёлыми лапами к земле и отрезают любые пути отступления, окружая, Мин забывает, как существовать. Горячее дыхание опаляет кожу, лапы давят на плечи, почти ломая кости, а громкий рык оглушает похлеще сирены. Путаются мысли, голова немного звенит от силы, с которой она ударилась об обледеневший грунт под ногами, тело снова ватное, и в груди ни единой надежды на спасение. Юнги будто нарочно вспоминает собственное обещание, данное минут двадцать назад, что он ещё вернётся, и горько усмехается, понимая, что оно останется неисполненным. Он так глупо облажался в своей жизни в который уже по счёту раз, что даже не пытается хоть как-то сопротивляться. Молча принимает то, что, возможно, в следующую секунду подохнет, как крыса в водосточном канале. Да и те всё-таки находят способы спасти себя, а Юнги и не пытается. Он снова на волоске от смерти, но противостоять ей уже не может. Он поднимает голову, встречаясь очно с опасным и жутким блеском в глазах оборотня над ним, зажмуривается от настигнувшего страха, и глубоко вдыхает… …не успевая нормально выдохнуть, когда с тела мигом пропадает вся тяжесть, а в воздухе повисает болезненно приятный аромат хвои и кедра. Юнги им задыхается. Он резко подскакивает на ноги, раскрывая широко глаза, и видит то, как три волка, что окружали его, почти не шевелятся, склонив головы к земле и сложив их на лапы, а тот, что посмел напасть на Юнги и почти вгрызся ему в голову, лежит на спине и громко скулит, когда вожак наносит сильный удар лапой, разрывая волчью плоть. Оборотень визжит, дергает задними лапами, но от ударов не уворачивается: смиренно принимает своё наказание за то, что чуть не убил его пару. Юнги не двигается тоже. Прирастает к земле, глупо моргая, но стоит Хосоку спрыгнуть с волка и развернуться в его сторону, оскалившись и сверкнув гелиодором глаз, как Мин уже и сам подумывает склонить голову. Но всеми силами сдерживается от этого порыва, потому что чувствует весь гнев Хосока, как его буквально разрывает от ярости, и поэтому за секунду исчезает с поля зрения, меньше, чем за половину минуты оказываясь уже в выделенной ему в доме комнате. Он навзничь падает на кровать, зарываясь руками в волосы, и просто глубоко и размеренно дышит. Успокаивает сам себя тем, что щиплет кожу, совершенно не испытывая никакой физической боли. Пустой номер, но в его привычной жизни всегда срабатывало. Сейчас не срабатывает совершенно. Кажется, что по всему дому разносится оглушительный хлопок двери, и Юнги вскакивает с кровати, когда возле её подножия скалой над ним вырастает силуэт Чона уже в человеческом обличии, но по-прежнему с волчьим взглядом, сжав кулаки до белых костяшек и выступивших на руках вен. Оборотень молчит, настырно прожигает взором, испепеляет в мыслях, но не молчит новорождённый. Подходит почти вплотную и рычит словно сам волком уродился, разводя руками в стороны: ― Ну давай, чего ты молчишь?! Ударь меня! Укуси! Расцарапай! Вырви мне кадык уже! Юнги кричит, почти срывая глотку, потому что отчего-то чужое молчание жутко раздражает. Горячее дыхание ощущается где-то в районе его макушки, эмоции с головой охватили каждый сантиметр тела, с ними совладать практически невозможно, они разъедают изнутри. Хочется уже ударить самому, напасть, избить до полусмерти, как учил его Чимин, но он глупо пялится в глаза напротив, в которых сразу столько всего, что разобрать сложно. Уже и собственные чувства путаются с чувствами его вожака, от которых голова идёт кругом, но в миг всё это обрывается, когда Хосок резко хватает его за горло и снова толкает на кровать, нависая сверху и преграждая путь руками по обе стороны от головы. ― Я тебя предупреждал, чтобы ты возвращался до восьми, сукин ты сын! ― рычит Хосок, ударяя кулаком по подушке рядом с лицом Юнги. Тот непроизвольно дёргается, но на лице не проскальзывает и толики страха. ― А с чего бы я вдруг должен был тебя слушаться? ― спрашивает с вызовом. Хосок снова рычит, потому что ему чужие пререкания не нравятся, они выводят из себя, а он и так безудержно распалён и гневен. Словно пороховая бочка — поднеси спичку и все взорвётся к чертям собачьим, разнеся каждый сантиметр пространства в щепки. Оборотень бьёт Мина коленом по бедру, заставляя того зашипеть, а затем склоняется к его лицу настолько близко, что собственные губы оказываются точно на мертвенно холодных и бледных, а глаза так и смотрят точно в глаза напротив. ― Потому что, блять, тебя только что могли разорвать на части, а мои инстинкты собственника просто не могут позволить отдать моё на растерзание каким-то блядям, возомнивших себя королями этого чёртового места! ― задевая своими губами чужие рычит Хосок. Юнги и вовсе не дышит. ― Видишь, до чего довело твое ёбанное сопротивление! Хосок почти что вгрызается зубами в губы Юнги, скалится, клыками задевая тонкую кожу, снова бьёт кулаком по подушке, пока Мин лежит скалится так же в ответ, но все эмоции просто фейерверками взрываются внутри, когда Чон резким движением, хватает его за запястья заведённых над головой рук и сжимает их чертовски сильно, при этом коленом надавливая на бедро так, что с губ непроизвольно срывается болезненный стон, кажется, мешающийся воедино с наслаждением. ― Я не люблю, когда не следуют моим правилам, Юнги! Я просто это, блять, ненавижу! ― Я помню, да! ― рычит Юнги в ответ. ― И помню, что ты ненавидишь меня! ― Ненавижу! ― Тогда какого хрена полез спасать меня? ― Мин смотрит, он уверен, сумасшедшим взглядом, чувствуя, как по телу разливается жар от прикосновений, от чужой близости, от искр, что норовят разжечь в тесной комнатке адское пламя и спалить всё разом. А в лёгких плотно осел запах хвои и кедра. Сводит. С ума сводит, твою же мать. ― Потому что за своё я убью любого, пусть только попробуют прикоснуться! ― Даже если ты своё ненавидишь? ― Даже если ненавижу! ― снова рык. ― Ещё раз ты посмеешь меня ослушаться, я собственноручно пущу тебе по венам яд! ― и опять в самые губы шепчет Хосок, сжимая запястья в своих ладонях до алых отметин пальцев, что сразу же исчезают. Юнги пытается вырваться, потому что от позы, в которой находятся оба, становится жутко неудобно. И бедро от давления ноет. Запястья вот-вот треснут. Но Хосок не отступает: дышит горячо, опаляя лицо напротив, облизывает губы, кончиком языка задевая губы напротив, а потом и вовсе рывком переворачивает Юнги на живот, и поднимается с кровати, оставляя вампира лежать как наказанного ребёнка в нелепом положении. — Я тебя предупредил ещё раз! — шипит он напоследок. — Ещё раз, Мин... И ты отсюда больше никогда в своей жизни не выйдешь. Я тебя наручниками прикую к батарее и выпорю, чёрт возьми! Хосок разворачивается на пятках, выходя из комнаты и показательно хлопая дверью, и только спустя пару минут Юнги находит в себе силы снова перевернуться на спину и осознать две трепещущие в сердце вещи: помимо чоновой злости Мин отчётливо чувствовал его страх от того, что кто-то из оборотней мог причинить ему вред. Юнги чувствовал то, что Хосок ужасно хотел его поцеловать.