Марахси

      На опустевший кабинет Джон смотрел со смешанными чувствами. Никто в своем уме не скажет, что преподаватель, посвятивший полицейской академии почти двадцать лет, уходит слишком рано, но что делать с привычкой в любой момент прийти в этот кабинет со своими вопросами и проблемами и получить совет, помощь и даже моральную поддержку?       — Вы точно решили, сэр? — еще раз повторил он. — Однозначно? Нет никакого шанса, что хотя бы иногда…       — Мне шестьдесят, — весело признался Гелбрейт. — В таком возрасте нужно давать дорогу молодым. Не думаю, что тот, кого направят на это место, будет сколько-то хуже меня. Возможно, он будет даже лучше.       — Он не будет вами. — Джон нашел в себе силы улыбнуться. — Я все еще помню, как вы меня отправили на пересдачу по криминологии и предупреждению преступлений.       Гелбрейт поставил в коробку пару небольших цветочных горшков с зелеными мясистыми растениями, напоминавшими осьминога, — единственными, кто безропотно продолжал жить в темном и часто пустующем кабинете.       — Знаете, Катлер, — неожиданно сказал он, — я всегда считал, что предупреждать преступления, нарушая закон, — абсолютный верх неэтичности. Но жизнь заставляет на многие вещи смотреть по-другому. Что считать преступлением, каких принципов придерживаться, если речь, например, идет о детях, как поступать с преступником, чьи мотивы тебе гораздо симпатичнее, чем статьи кодекса и правосудие. И в какой-то момент понимаешь, что у тебя уже нет жестких критериев, они отсутствуют или присутствуют в стертой форме, а руководствуешься ты собственными симпатиями и антипатиями, которые вполне могут быть ошибочными. И вот тогда надо уходить, потому что учить других ты больше не имеешь никакого права.       Гелбрейт остановился возле стены и поднял глаза наверх, где висела единственная картина в кабинете. Катлер с готовностью подвинул стул, снял ее, передал Гелбрейту в руки, после чего ловко спрыгнул вниз, минуя мусорную корзину, доверху набитую старыми бумагами. Коробки для картины не было и пришлось поставить ее просто рядом со связкой бумажных книг. Теперь Джон рассмотрел ее лучше, чем снизу. Собственно, картиной в полном смысле слова она не являлась, репродукция была сделана с гравюры Доре «Ночь в Гефсиманском саду» и вставлена в картонное паспарту. Сверху конструкцию закрывало стекло, на котором лежал небольшой слой только что поднятой пыли.       — Всегда хотел спросить, почему у вас висит именно эта гравюра, но никогда не решался, — сказал Катлер. — Наверное, и сейчас не решусь.       Гелбрейт заливисто расхохотался, запрокинув голову.       — Вы чертовски хороший ученик, Катлер, — отсмеявшись, сказал он, похлопав Джона по плечу. — Даже не знаю, кого в вас больше — полицейского или дипломата. Картину я просто купил в самом обычном магазине, в память об одной ночи, которая была для меня самой темной и тяжелой за все время службы, без какого-либо просвета. Бывают такие моменты в жизни, когда кажется, что ты достиг дна и собственного предела, а дальше только ужас, мрак и смерть.       Катлер слушал молча, разглядывая линии на гравюре, из которых складывалось сложное и красивое произведение. Гелбрейт взял ее в руки и протянул своему ученику.       — Возьмите на память, — сказал он. — Дай вам бог никогда не сомневаться ни в том, что вы делаете, ни в людях, которым вы служите. А если уж сомнения будут, то дождитесь утра, прежде чем окончательно терять веру. Иногда с приходом рассвета все меняется.       — Спасибо, сэр. — Джон взял картину одной рукой и коробку с растениями другой. — Если у меня когда-нибудь будет свой кабинет, обязательно повешу ее так, чтобы постоянно видеть.       Гелбрейт поднял книги, открыл ему дверь, вышел следом сам и аккуратно закрыл свой бывший кабинет в последний раз.