Хтонь ненаглядная

Бедная ведьма Скиталась по свету В поисках вечной весны. Бедная ведьма Отчаялась в этом Мире покой свой найти…

      Голос, что пел те строки и сплетался со звуками очаровательной мандолины, был сиплым и совсем не созданным изрекать музыку. Руки же были не созданы перебирать плохо натянутые струны, но, несмотря на это, он продолжал терзать своими пальцами инструмент. Продолжал и петь, хотя посетители таверны, будь они чуть трезвей, погнали б его взашей, порицая отвратительную игру. Но они продолжали слушать, а он продолжал нескладно петь. Запах пота и грязи смешался с ароматом вина и запечённого мяса.       Отвратительное сочетание, которое никто из местной публики даже не заметил, слишком привычно для них. Юные девушки разносили вино и пиво мужчинам, которые не стеснялись их и приласкать, когда они проходили мимо. Те лишь иногда краснели, но не сопротивлялись такому вниманию.       В самом углу за большим деревянным столом, покрытым липкой коркой дурно пахнущей грязи, сидел знатный охотник и так громко гоготал, что его мерзкий поросячий визг отражался от стен прямо в уши. Его окружала компания прихлебателей, что внимательно слушала истории об охоте. Боров же оглядывал зал таверны так, будто ему здесь всё принадлежит. Один из самых отвратительнейших типов людей, что могут встретиться в местах такого рода.       Вся картина, что складывалась сама собой перед глазами, была ему настолько неприятна, что он крепко зажмурился в отчаянной попытке услышать себя. Но слышал лишь поганые строки:

…Бедная ведьма…

      Странное эхо набатом вновь пропело строчки слезливой песенки. Недоделанный бард решил пробрать непривередливую публику грустной минорностью своей поэзии. На его вкус, вышло так себе.       Опять эта ведьма, везде только она, словно проклятье кто наслал. Что за книгу ни открой — в первой же строчке встретится какая-нибудь карга, что за песню ни услышь — и там найдётся своя колдунья. Отовсюду к нему тянула руки то очаровательная ворожея, то отвратительная кикимора. Нигде не скрыться от колдовских глаз.       Приступ головной боли прострелил виски, и, в попытке облегчить свои муки, он приложил ко лбу прохладную кружку вина. Пить не хотелось совершенно.       Песня кончилась, и он узнал звук приближающихся шагов.       Нигде от неё не скрыться, чёртова эльфийка обожала докучать ему. Особенно в дни приступов, когда голова и без того раскалывалась на части, она доставала его своими догадками по поводу его видений. Каждый раз, слушая её звонкую трель, он думал, почему они до сих пор вместе.       А потом вспоминал, что она была его единственным другом. Она не плоха, преданная и порой бывает понимающей, в действительности являлась для него хорошим другом. Они могли разойтись кто куда, не видеться долгое время и встретиться в самом неожиданном месте. Если судьба связывает двух людей, то, вопреки всему, они будут встречать друг друга даже на краю света. Такова жизнь.       — Эглис, рыбка моя, поднимай свою буйную голову и посмотри, что я тебе принесла, — громкий звук отозвался новым приступом внутри черепа.       Прямо на белокурую макушку спикировал лист. Эглис страдальчески вздохнул и нарочито медленно открыл сначала один глаз, потом другой, всем своим видом показывая полную незаинтересованность в том, что она принесла.       Она закатила глаза и рукой вновь указала на объявление. Мелкая зануда.       Эглис всё-таки взял потрёпанный лист и начал читать. Его глаза бегло прошлись по путаной вязи букв, что сливались в неразборчивые слова. В послании соседняя деревушка просила о помощи, красочно описывая разрушения, что принесла им напасть, и не менее красочно награду, что даруют освободителю от нечистой силы, которую именуют…       Ну конечно, кто бы мог сомневаться — Лесная ведьма. Чего ещё он мог ожидать от несносной подруги, любящей совать в его дела нос по самые пятки. Он посмотрел в её бесстыжие зелёные глаза и нарочито спокойно сказал:       — Сигри, я знаю, как ты обо мне заботишься, порой я думаю, что именно она, твоя забота, и добьёт меня однажды, но не лезь в это дело.       Непробиваемая эльфийка лишь фыркнула и села рядом, будто и не замечая, как её друг готов вот-вот взорваться. Она достала из сумки бутылку настойки можжевельника и отлила немного в чужое вино.       Эглис пригубил вино и почувствовал, как голоса в голове стали стихать вместе с болью. Единственное, что спасало от мигрени, — настой можжевельника, добытый из Слаугхорной заводи. Сигри улыбнулась, заметив, как морщинка между бровей стала разглаживаться. Подействовало.       Рыцарь осушил напиток до дна и только после сказал:       — Спасибо тебе.       Эглис заметил веточку, запутавшуюся в золотых прядях рядом с ухом. Вытащив её, он растрепал светлые кудри.       — Ты же знаешь, как я не люблю это? — она стала приглаживать запутанные колтуны, делая лишь хуже. Наблюдая за её мучениями, он слегка улыбнулся. Настроение определённо стало лучше.       — Просто я нашёл ветку в твоих волосах или она там была для красоты? Ты решила переквалифицироваться в кикиморы и хозяйничать на болотах? Сигри притопнула сапогом, где до сих пор хлюпала мутная вода, и посмотрела на Эглиса убийственным взглядом.       — Лучше тебе не знать, где я была.       Он вновь посмотрел на потрёпанный вид эльфийки и признал, что действительно не хочет знать, из какой задницы она вылезла.       Сигри на это ничего не сказала, только больно пнула парня и решила сменить тему:       — В любом случае ты не отвертишься, — Эглис порывался что-то ответить, но был прерван рукой, что нагло заткнула ему рот. — У тебя нет денег и нет работы, а тут такое вознаграждение обещают, что можно долго жить безбедно. И такая возможность разобраться со своими тараканами в одном флаконе.       Скепсис на лице читался слишком явственно.       —Ты так нахваливаешь это чудище, так и разберись с ним сама.       — Очень смешно. Ты собрался отправить травницу биться с нечистью? А более гуманного способа укокошить ты, случайно, не припас для меня, рыцарь?       —Ладно, признаюсь, перегнул палку, но я ничего ещё не решил!       Последние его слова она предпочла пропустить мимо своих длинных ушей и с видом победительницы громко изрекла:       — Лучшее спасение от наваждения — упасть прямо в его объятия.       И пнула его в сторону деревни с наилучшими пожеланиями.

***

      Когда я открыла глаза, было темно и сыро. Холодно. Этот край был совершенно не моим. Здесь пахло стылой жизнью и землёй — единственное, что связывало это место с тем, откуда появилась я. Не знаю, откуда я, но точно помню, что мой дом не может выглядеть как пропасть, у которой нет дна. Это не вечная пустота. Это не моя пустота.       Те воспоминания, что ещё остались внутри сознания, были наполнены солнцем, небом и свободой. Надеюсь, в прошлой жизни я была птицей, я бы хотела уметь летать. Уметь летать, чтобы покинуть это место. Мои черты исказились улыбкой в небытие.       Единственное, за что я держусь, — это почва, я крепко вплелась сухими корнями в это место, именно поэтому я ещё не стала пустотой, только потому, что даже здесь земля спасает меня. Земля — это наш дом, наше пропитание и кров, она породила нас и примет нас обратно после скитаний длиною в жизнь. Она одна, кто поистине любит каждую душу, что сделала хоть шаг по её почве.       Порой мои руки чувствовали тепло, будто солнце вновь поцеловало мои пальцы, и непроизвольно я тянулась к нему, но как только касалась тепла, оно истаивало, и я отдёргивала руку, будто огня коснувшись. Но тот жар, что дотрагивался до моей окоченелой кожи, был сродни огню.       Я не видела ничего уже давно, честно сказать, я не помню, что такое видеть, лишь мутное воспоминание о странном ветре, что нёс в себе суть свободы, как то единственное, что осталось от моей старой жизни. Я больше не увижу. Я ослепла. Даже если свет доберётся до меня, он сожжёт мои глаза.       Чувствовать — лишь это оставила мне темнота. Звуки иногда попадали в бездну, и каждый я хранила как драгоценность. Иногда, в особо паршивые дни, я доставала их из своей памяти и вслушивалась, словно музыкальную шкатулку заводила. Мне было приятно думать, что я и есть та музыка. Это я назвала счастьем. Я не помню, что это, но мне кажется, именно такое оно наощупь. Живое.       Мне страшно, я уже не чувствую своего тела, поэтому не могу понять, где заканчивается темнота и начинаюсь я сама. Я растворяюсь, и я даже не знаю, что может быть худшей смертью, чем та, что выпала мне. Меня никто не помнит, не знает и в итоге…       А кто я?       Я не знаю, но я не хочу умирать.       Кто-нибудь, спасите меня…

***

      Страшный вой разносился прямо из сердца чащи, что росла близ деревни Энотхас. Женщина пересказывала Эглису события, что произошли в их деревне, но, услышав, замолкла и побледнела. Звуки заставили вздрогнуть даже рыцаря.       — В-видите, невозможно так жить. Люди не то что к л-лесу, из дома выйти боятся! Четырнадцать ч-человек исчезло. Мужчины, женщины, дети, ничего святого у этой т-твари лютой нету. Мы всё отдать готовы, лишь бы вновь жить мирно. Мы ведь н-никого на этой земле не обижали, ни один дух не потревожили. Значит, пришлая это тварюга, заморская, точно не местная, говорю вам, и…       Женщина вновь пустилась в свои путаные рассуждения, приправленные львиной долей страха и верой в потусторонние силы.       Эглис взял женщину за дрожащие плечи, призывая успокоиться и выслушать его:       — Всё будет хорошо, доверьте все ваши невзгоды мне. Чтобы это ни было, я со всем разберусь.       Он выдавил из себя самую приветливую улыбку, на какую был способен. Селянка обомлела и, заглянув в спокойные синие глаза юного рыцаря, смущённо отвела взгляд и, успокоившись, кротко кивнула, мол, я вам верю.       Распрощавшись с деревушкой, Эглис выдохнул. Своеобразное общение с нечистью ему давалось намного легче, чем с людьми, те не умели молчать, не умели слушать тишину.       Эглис поторопился прочь от площади. Больше всего не любил он общаться с перепуганными людьми, но сбор информации был необходим, и Сигри не всегда была рядом, чтобы взять такую неприятную необходимость на себя. Это словоохотливая эльфийка всегда любила поговорить.       Очистив голову от ненужных мыслей, Эглис вступил во владения леса. Действительно было здесь что-то не так, будто двери за ним закрылись, разделив два диаметральных мира. Это уже не та земля, и он сомневался — его ли это мир.       И снова крик — нечеловеческий вовсе, и в такие моменты Эглис думал, кого в действительности надо спасти. Дикий вопль не был яростным, напротив, жалкий будто предсмертный. Тени за спиной зашевелились.       Границы стёрты, нет больше белого и чёрного. Здесь Жизнь и Смерть взялись за руки и увековечили свой союз под сенью деревьев. То место, куда ступила его нога, было за гранью Меридиана.       Голос в его голове стал чётким, теперь он не напоминал смазанное эхо, сейчас складывалось ощущение, будто в ухо самое шептали.       — Ты пришёл? Ты такой тёплый…       Мороз невольно пробежал по коже, что-то коснулось его плеча.       Один взмах вострого меча, и ветвь дерева покоится у его ног. Всего лишь дерево, всего лишь ветер или…       Вновь голос, но ни слова не понять, незнакомый язык. Если невидно ни зги и отступать некуда, нужно идти вперёд. Хотя ничего другого не остаётся, как идти вперёд. Шаг за шагом меряя тишину, он вслушивался в темноту, но будто чьи-то руки закрыли уши, оберегая от того, что он мог услышать. Истинное понятие блаженной тишины.       Последний шаг, и он понимает, что перед ним стена. И одновременно пропасть.       — Спаси…       И рука, не колеблясь, режет мечом. Один взмах, и то, что казалось Тьмой, рассыпалось осколками и вонзилось в тело беззащитной Земли. Уже не будет как прежде.       За тоненькой стенкой пустоты он увидел её. Его ласковую хтонь, что звала его и днём и ночью. Только сейчас он смог понять это. Увидев два огонька серых глаз, он сразу признал свою ворожею.       Она была тонкой, а её ноги приросли к корням дуба, и она не могла ступить и шагу. Он коснулся её и понял, как она замёрзла. Взяв тонкую лодыжку в свою руку, он отделил бледную кожу от мёртвого дерева. На пальцах блестела дорогая сердцу кровь. Из её слепых глаз катились слёзы, а тонкий рот улыбался. Нет прекрасней чародейки.       — Иди сюда, — он прошелестел это ей в самое ухо.       Она открыла глаза и тут же зажмурилась ослеплённая явью. Он погладил её по голове, по худеньким плечам и, наконец, взял её руку в свою.       — Я думал, сойду с ума от твоего зова.       —Я думала, сойду с ума от своего крика.       И, когда последняя капля впиталась в землю, родился новый узник. Мир.