Враги, герои и розовые зубы

Бертольду семь и, если повезет, ему уже никогда-никогда не придется решать, кем он будет, когда вырастет. Многое изменится, и он сам изменится, мысли об этом будоражат, но ничего волшебного пока не происходит. Он словно пошел в школу, все как у соседских ребят: уроки, прописи, только очень много физкультуры, физкультура после уроков и до самого вечера, пока не выбьешься из сил, а еще он уже умеет обращаться с ружьем. И класс очень маленький. А вот он мог бы завести друзей, но это очень сложно. Дело не только в том, что все здесь странные и пугающие, еще у них очень мало свободного времени, в день буквально час на прогулку. Тогда их никто не трогает, и они, кажется, даже предоставлены сами себе — никто не наблюдает, а, может, все наблюдают, чтобы сделать определенные выводы, понять нельзя. У них даже есть детская площадка с горками и качелями, но на качелях всегда качается Энни, так что ему, Бертольду, ничего не остается, кроме как сидеть с книжкой. За месяц он вроде бы ко всем привык, всех даже изучил, можно представить, чего от них ожидать. А все равно — незнакомые и пугающие. Вот качается на качелях Энни, а Пик рисует в альбоме цветными карандашами. Она сидит на скамейке, поджав под себя ноги, и выглядит какой-то больной. Порко и Марселя почему-то нет. А Райнер Браун играет в куклы. Бертольд еще никогда не видел, чтобы мальчик играл в куклы, и игра какая-то непонятная, а чем дальше, тем страннее она становится. Сначала Райнер рассаживает кукол (это простые тряпичные человечки, таких делает соседка Бертольда из опилок и мешков из-под муки) вокруг себя. Райнер стоит и что-то долго им говорит. А потом он берет веревку и сооружает виселицу. Очень, кстати говоря, ловко — раз, и получилась петля, два, и он легко зацепляет ее за толстый дубовый сук. Ничего интереснее на свете нет, ну, во всяком случае, сейчас. И Бертольд все-таки решается к нему подойти. Это страшно, но любопытство страх побеждает. К этому времени одна из кукол уже висит в петле. Выждав положенный срок, Райнер выбрасывает тело в выкопанную рядом ямку. О Райнере Брауне Бертольд знает больше, чем Райнер Браун знает о нем. Зик называет его Радиорайнером, а Энни — крошкой политруком. Райнер говорит фразами из методичек, которые маме Бертольда выдают на работе. Его речь такая неестественная, что Бертольду долго казалось, будто Райнер придуривается: ну нельзя же таким быть на самом деле. Райнер лучше всех знает воинский устав Марлии, а еще — все постановления Военного Совета за последние пятьдесят лет, не меньше. Светленький, с блестящими глазами и ожесточенным лицом, он похож на мальчика с агитационного плаката. До этой минуты Райнер Бертольда интересовал не больше, чем марлийские книжки о правильных элдийцах. Но с того момента, как Райнер накинул петлю на шею своей тряпичной кукле, Бертольд просто не может думать ни о чем другом — это же такая интересная игра. Сначала Райнер Бертольда не замечает. Он говорит: — Как враг марлийского народа, вы должны быть, и будете, повешены. И снова Райнер вздергивает куклу на виселице. Бертольд не решается заговорить. Райнер смотрит на куклу в петле, глаза его сверкают и сияют. Бертольд закусывает губу, вздыхает, пытается сделать так, чтобы Райнер его заметил. Но Райнер вынимает тело из петли и снова скидывает в яму. Наконец, язык Бертольда отлипает, пусть и с трудом, от неба. — А почему они не превращены в титанов? Райнер резко разворачивается к Бертольду, нервный, будто наэлектризованный. — Это не элдийцы, — на лице Райнера появляется брезгливое выражение. — Я играю в настоящих людей. — Тогда кто это? — спрашивает Бертольд. — Это партизаны, — отвечает Райнер. Отвечает довольно жестко, так что Бертольд понимает, что разговора не получится. И вдруг Райнер неожиданно смягчается. — Но не все, — говорит он. — Это, например, дезертир. Он берет куклу и демонстрирует ее Бертольду. На тряпичном личике красная улыбка. — Не улыбайся, — рявкает Райнер, улыбка пропадает с лица Бертольда, но на кукле она остается. — Он сошел с ума, — говорит Райнер. — Такое бывает. — А почему он дезертир? Ответ у Райнера готов. — Закончились патроны. И он потерял свой кортик. — Тогда ему нечем было сражаться, — говорит Бертольд задумчиво. Райнер качает головой. — У него оставались руки. Бертольд склоняет голову набок и говорит. — А давай представим, что руки ему оторвало. Райнер достает из кармана ножик и протягивает Бертольду куклу. — Режь. Ткань расходится под ножом легко, на сапоги Бертольда сыплются опилки. — Теперь его можно пощадить, — говорит Бертольд. — Он инвалид и герой. Райнер аж клацает зубами, такой злости Бертольд еще никогда не видел. — Тогда он должен рвать врага зубами. Райнер вырывает у Бертольда куклу, из дыр, где раньше были тряпичные ручки, все еще сыплются опилки, как кровь. Райнер просовывает голову куклы в петлю. — Это — враг народа, дезертир, трус и предатель. Его следует повесить. Бертольду живо представляется на месте куклы настоящий живой человек. Живой человек дергается, пальцы сжимаются и разжимаются, распухает язык. — А ты знал, — говорит Бертольд. — Что иногда у повешенных череп отделяется от позвоночника? То есть, человека одновременно повесили и обезглавили. Но его голова еще держится на коже и мышцах. А если его снять, она будет страшно болтаться. Райнер вытаскивает куклу из петли и швыряет в яму. — Не знал, — говорит он. — С точки зрения будущего марлийского народа и нашей великой Родины, способ умерщвления вредителя не так уж важен. Я экономлю патроны. — А, — говорит Бертольд. — А есть еще истории? — Да, конечно, — отвечает Райнер. — Этот, например, не донес на свою сестру, которая докладывала партизанам о расписании наших поездов с боеприпасами. — А саму партизанку уже казнили? — Да. Она там, в яме. Можешь посмотреть. Мы засыплем их землей, когда у нас кончатся враги прогресса. Бертольд подходит к яме и смотрит на кукол. Они действительно выглядят очень печально. Райнер вдруг говорит: — Если бы я родился марлийцем, то я бы убивал врагов народа. Я бы их искал, вычислял, выявлял, что бы они там ни замышляли, я бы пресекал всякий саботаж. Бертольд садится на корточки и гладит по лицу безрукую куклу. — А ты бы мог повесить кошку? Райнер резко разворачивается к нему. — Кошку? Кошка не может быть врагом народа, Гувер. Кошка — неразумное существо. И нам необходимо заботиться о братьях наших меньших. Это привилегия сильного — защищать слабого. — Понятно. — Тебе не хватает идеологической подготовки, Гувер. Я не могу пока что допустить тебя к сортировке дел. Но, если хочешь, ты можешь привести в порядок петлю. Она ослабла. — Ладно, сейчас, только проверю тела. Надо проверить, не дышит ли кто-нибудь. Райнер соглашается, говорит, что это разумно. А потом вдруг встает на колени, заглядывает в яму, а потом Бертольду в глаза. — Жестокость никогда не должна быть излишней. Излишняя жестокость — элдийская черта, которую ты должен в себе изжить. И это говорит Бертольду мальчик, который на послеобеденной прогулке вешает врагов народа, сделанных из старых мучных мешков. Райнер закусывает губу, а потом вздыхает. — Героем быть нелегко. Надо отдать всего себя. Не только умереть, но еще и взять на себя тяжелую и некрасивую работу. Вдруг лицо его становится божественно ожесточенным, он кажется почти красивым, вернее, становится видно, каким красивым станет Райнер в будущем. — Если сегодня мы не казним двести человек, завтра нам придется казнить пятьсот, а если завтра мы не казним пятьсот человек, то послезавтра нам придется казнить тысячу. Наша задача — подавлять сопротивление в зародыше и не допускать лишних жертв. Бертольд смотрит на него очень внимательно, а потом спрашивает: — Тогда почему ты начал с двухсот? Райнер замирает, открывает рот, хочет что-то сказать, но тут оба они оборачиваются на крик. — Стукач! Вешайся, сученок! Порко громко смеется и громко кричит, у него дурной характер, он матерится, а еще Зик говорил, что видел, как Порко курит, но Бертольд этому не верит. И все же Порко кажется Бертольду по-настоящему плохим мальчиком, столь же плохим, сколь хорошим представляется его брат — Марсель. Бертольду кажется, что Порко не побаивается только Энни, потому что Энни — самая смелая девочка в мире. А Порко — всегда веселый и всегда злой, сияющий и сверкающий, как новенькая монетка. Бертольд бы тоже хотел жить так, словно весь мир вращается вокруг него. Бертольду всегда казалось, что Порко с Райнером в чем-то похожи — оба истеричные и злые, но никто больше этого сходства не замечал. А сейчас сходство становится очевидным. Райнер резко поднимается на ноги, но сказать ничего не успевает. Они с Порко сцепляются мгновенно, Бертольд ничего не успевает понять, и вот они уже катаются по земле, прямо под петлей. Бертольд наблюдает, ждет исхода. Он надеется, что разнимать их не будут — ему интересно, как все выйдет, потому что драка очень ожесточенная, кажется, сейчас полетит кровавая пена, как на собачьих боях. В какой-то момент все выходит из-под контроля, а Бертольд все равно продолжает смотреть. Порко сдирает с Райнера элдийскую повязку, Райнер кидается, чтобы ее забрать, и Порко смеется, он отползает, а потом накидывает ее Райнеру на шею, легко и ловко. Пнув его, Порко разворачивает Райнера к себе спиной, тянет повязку за края, будто натягивает удила у норовистой лошади, а потом затягивает их крест накрест. Порко широко, белозубо улыбается, Райнер вынужден податься назад, но потом снова рвется вперед, а Порко продолжает тянуть. Как это естественно происходит, думает Бертольд. У Райнера из носа идет кровь, он судорожно открывает и закрывает рот, пытаясь вдохнуть, щеки его краснеют, а губы, наоборот, бледнеют. Петля качается над ними, Порко продолжает душить Райнера, и Бертольд видит, как дергаются его ноги. И вдруг Порко со всей той же сверкающей, злой улыбкой говорит: — А ты чего пялишься, лох педальный? Порко резко пинает его сапогом в лицо, Бертольд даже успевает рассмотреть подошву, всю в земле, а потом валится на спину и приземляется в созданную Райнером братскую могилу. Кровь теперь идет и у Бертольда, просто хлещет, он подставляет ладони, и ее оказывается так много, что слезы сами текут из глаз — рефлекторно. За это должно быть стыдно, но не стыдно. Когда кровь вытекает из тебя, это страшно — такой инстинкт. Бертольду даже кажется, что он на секунду лишается сознания, хотя это вряд ли правда — просто очень страшно. — Галлиард! — вдруг говорит Бертольд. — Ты его задушишь! И понимает: поздно. Райнер уже не дергается, он неподвижен, тело расслаблено. Зато дергается Порко, он выпускает края повязки, встряхивает Райнера, выползает из-под него. — Браун! Браун! Райнер не реагирует, он теперь сам похож на тряпичную куклу. На шее — красно-фиолетовые пятна, очень страшные. Порко склоняется над ним. — Эй, Браун! Приди в себя! Браун! Вдруг Бертольд замечает, что Пик на скамейке уже нет, а вот Энни все еще качается на качелях, в их сторону она даже не смотрит. Порко хлещет его по щекам, с размахом, должно быть больно, но ничего не помогает. — Может, ему воды? — Закрой рот, Гувер! — рявкает Порко, его трясет, он напуган. Порко склоняется над Райнером, чтобы проверить дышит ли он, и в этот момент Райнер открывает глаза, белки розовые-розовые, как после бассейна, но радужка блестит и сверкает, а еще сверкают зубы. Райнер вцепляется Порко в горло, и Бертольду совершенно неясно, откуда в нем столько силы. Бертольду кажется, что Райнер сейчас вырвет из Порко кусок мяса, во всяком случае, показывается кровь, Порко кричит, бьет Райнера головой о землю, но Райнер не отцепляется. И в этот момент на них налетает Марсель, он растаскивает Порко и Райнера с большим трудом. У Райнера на горле страшные пятна, они почти черные. У Порко из укуса быстро сочится кровь, течет за воротник. — Сука! Я тебя урою! Сука! Райнер улыбается, зубы у него розовые от крови. Бертольд оборачивается и видит стоящую у дерева Пик. В руках у нее альбом. На его обложке — птицы и цветы. Марсель уводит Порко, он хочет увести и Райнера, но тот больно бьет его по руке. — Не трогай! — шипит он. — Я в порядке. Бертольд остается с ним. Райнер пытается подняться, но падает. Еще он, кажется, сплевывает кусок кожи Порко, а потом смотрит на Бертольда, белки глаз еще розовые, и это выглядит страшно. — Видишь. Настоящий солдат должен рвать врага зубами, если надо. Бертольд думает: но ведь у меня был твой нож. Нож — это большой зуб. Дополнительный клык, только лучше. Жаль, что я про него забыл. Райнер смотрит на свои руки, они трясутся. Бертольд говорит: — Как ты думаешь, почему старшего назвали Марселем, а младшего — свиньей? Бертольду хочется Райнеру помочь, правда. — Вдруг его мама, — продолжает Бертольд. — Сразу заметила, какой у него свинячий носик. Райнер молчит, только кусает губы. — Наверное, она хотела сделать аборт, — говорит Бертольд. — Что такое аборт? — Ну, это когда врач берет такую металлическую петельку, засовывает ее в женщину и вытаскивает из нее ребенка. По частям. Райнер дергает головой. — Какое-то антиобщественное поведение, — говорит он и снова делает попытку подняться, весьма, кстати, успешную. А потом спрашивает: — Ты как, Гувер, в порядке? Сильно он тебя? Райнер достает из кармана белый платок и прижимает его к носу Бертольда. Райнер весь в земле и в крови, а платок — белый. Белый всего секунду, потом — красный. И Райнер, да. Розовые белки глаз, розовые зубы. Они долго стоят, молчат. А Бертольд думает, что хотел бы быть таким же сумасшедшим мальчиком, как Райнер или Порко. Порко кричит где-то на другом конце площадки, ругается с Марселем. Райнер молчит, а потом вдруг прижимает руку к лицу, собирает кровь, отнимает от носа Бертольда платок и прикасается к нему окровавленной рукой. — Лучшие друзья навсегда, — говорит Райнер. — Теперь мы товарищи. Бертольд открывает и закрывает рот. С ним еще никто и никогда не дружил по-настоящему. Пик спрашивает: — Райнер, может быть тебя отвести к врачу? Она вертит в руках свой альбом. Райнер говорит: — Нет. Я в полном порядке. Это проверка. Военные хотят знать, насколько мы сильные, поэтому нас разнимал Марсель, а не взрослые. Нам с Гувером надо умыться и переодеться. Нельзя расхаживать в таком виде. Райнер берет Бертольда за рукав рубашки и уверенно тянет за собой. В следующий раз, думает Бертольд, я тебе обязательно помогу, ведь теперь мы друзья. Ты — мой первый на свете друг, и мы лучшие друзья навсегда. Райнер останавливается около Пик, склоняет голову набок, глядя на ее альбом. — Можно? — спрашивает он. Пик кивает. Райнер берет из ее рук альбом, листает. Рисунки все обычные — мама, папа и Пик, то дома, то в лесу, то у моря. Райнер рассматривает последнюю картинку. Пик и ее родители сидят на песке, море почему-то зеленое, а не синее, и вдалеке — похожий на леденец бело-красный маяк. Капля крови срывается с его носа и попадает в самый центр зеленого моря. — Искусство, — говорит Райнер. — Должно быть тотальным, героическим и лишенным всякой сентиментальности, Пик.