Gimme love

Всё в нашей жизни имеет свойство заканчиваться. Не знаю хорошо это или плохо, но изменить это не в наших силах. Вы не представляете как меня крыло, когда я понимала, что моя жизнь рушится. Рушится то, что я так трепетно выстраивала одиннадцать лет. Раньше я знала, какой должна быть жизнь, что я должна делать каждый день, что надевать, что учить… А теперь… Теперь я оказалась выкинута в океан под названием «взрослая жизнь». Да, я могла бы остаться, могла бы ничего не менять. Могла. Но не стала. Если уж тонуть, так с музыкой. Однако сейчас, стоя на тёплом Крымском песке и смотря на лёгкие волны, могу сказать, что в моей жизни полный штиль (уж простите за «морской каламбур», живу на побережье уже два месяца, но ничего не могу с собой поделать). Все знают, какое красивое море в лучах заката, но если бы они видели лучи утреннего солнца, скользящие по бирюзовой глади, они бы изменили своё мнение. Не верится в реальность происходящего. Спросите: что я делаю на пляже в четыре утра? Хороший вопрос. Во-первых, получаю эстетическое наслаждение (но только по средам и пятницам), во-вторых, кто сказал, что бег по утрам после поступления следует забросить? Больше всего в своей жизни я ненавижу себя, толпы людей и пшёнку, так что приходиться поднимать своё тело в раннюю рань, чтобы избежать второго, и попытаться что-то сделать с первым. Хотя как говорят: «От себя не убежишь». Какая ирония. Ведь я делаю это на протяжении полугода. Поступить в СевГУ было не то что бы мечтой, но неплохой такой целью. Шанс пожить в Крыму пять лет упускать было нельзя. Глядя на завораживающий пейзаж, в голове сразу всплывают воспоминания. Не знаю чего они доставляют мне больше: счастья или боли. Как-то, года три назад, мы стояли так же с ней… В Ялте. Мы узнали друг друга по дороге в лагерь. Оказывается раньше мы были немного знакомы, так что на эти 21 день должны были стать лучшими друзьями. Она была такой светлой, такой открытой. В неё было невозможно не влюбиться. Каждый день мы проводили вместе. Я сторонилась людей, а она была рядом, потому что я просила. Она так любила прикосновения и делала это так открыто и искренне, что даже я отвечала ей. Я нуждалась в её прикосновениях. Тогда я думала, что она мой лучший друг, я доверяла ей, открыла душу. Вот только стоя на таком же песке и держа её за руку я поняла: она мне не друг. Потому что одну тайну доверить ей я не могла. Стоя рядом с ней, чувствуя тепло её тела рядом, чувствуя её мягкую холодную ладонь в своей, я не могла смириться с тем, что мы будем просто подругами. Но лагерь закончился, а мои чувства —нет. Общаться мы стали чуть реже, но нежность и уют в словах остались. Она всё так же обнимала меня при встрече и даже не догадывалась, какую бурю эмоций поднимала у меня в душе: от страха, до всепоглащающей нежности. А потом она встретила его. И мой мир покачнулся. Так появилась первая трещина, которая положила начало тем руинам, в которых я сейчас нахожусь. Они действительно подходят друг другу «как две детальки лего» и это не может не бесить. Какого чёрта у вас всё хорошо?! А я всё пытаюсь вспомнить момент, когда они встретили друг друга, и для меня всё пошло под откос. После знакомства с ним я не могла отделаться от мысли, что он замечательный, почти такой же, как она: милый, добрый, заботливый. И конечно, он её любит. Обожает. Каждый раз с упоением говоря о ней. И вроде я должна быть рада за подругу и новоиспечённого друга, вот только мы не друзья. Но поделать я ничего не могу, хотя и очень хочется. Правда сейчас это уже не важно. Сейчас мы слишком разные и слишком далеко друг от друга. Потому что мне так легче. Как там говорят? Любовь живёт три года? Значит за это время моя уже повесилась от безысходности. И вроде бы уже должно быть не больно. И мне правда не больно. За три с лишним года, когда каждый день ты начинаешь с того, что душишь свои чувства, всё, что остаётся внутри — это апатия. Ты смотришь на жизнь потускневшими глазами, в то время, как эмоции плещутся в тебе, как в переполненном бокале. Добавь немного, и всё разольётся, растекаясь вокруг, но в итоге оставив в бокале пустоту. Все чувства копятся в тебе годами, нужному человеку показать ты их не можешь, а остальные недостойны их видеть. Они предназначаются не им. С каждым днём становится всё сложнее держать всё в себе. Ты всё сильнее сжимаешь руку на горле, с каждым разом усиливая хватку. Ты уже хрипишь от боли, но не можешь остановиться. Просто тянешь своё тело на дно. Потому что душа уже там. Она не такая, как я. Она такая чистая, а я, от всех этих мыслей, ненависти вперемешку с любовью, от апатии, чувствую себя такой грязной. Она никогда бы не пожелала мне ничего плохого, а я каждый раз жду неприятностей для неё, из собственных мелочности и эгоизма, надеясь, что ей нужна будет моя помощь, нужна буду я. Она настойчиво пытается свести меня с нашим общим другом, а я устала повторять, что мне никто не нужен, мысленно всегда добавляя: «Кроме тебя». Она в Питере: холодном и мрачном, я в солнечном Севастополе. Она счастливо живёт со своим парнем, а я… А я опаздываю на пары. Вздрагивая, словно отхолодного ветра, я выныриваю из собственных рассуждений. Хватит мазохизма на сегодня. Хвала всем богам, Мак работает круглосуточно. Беру, как обычно, чёрный кофе без сахара (тоже своего рода мазохизм) и грею ледяные пальцы об обжигающий напиток. Ещё час трачу на обратную дорогу к общаге. Торопится не хотелось вообще, а надо бы. Погуляй я ещё полчаса и приехала бы впритык. А так, привычно для себя, захожу в пустую аудиторию. Можно перепроверить домашку. От конспекта отрывает сообщение. Обычное «доброе утро», но от нужного человека может сделать день значительно приятнее. Нет, она никогда такого мне не пишет. Диалоги всегда начинаются спонтанно, но обеих это устраивает. Мой друг, такой же как я первокурсник, производит впечатление довольно приземлённого человека (химики, что с них взять). Но это лишь поверхностное мнение. В нашу первую встречу, на посвящении, мы не особо поладили (вокруг была куча людей, я нервничала, а когда я нервничаю, я не настроена любезничать). Пока мы стояли в помещении, я всё больше задыхалась. Мне было плохо там. Тогда он взял меня под локоть и вывел на улицу, на пустую холодную улицу. Один раз взглянув на меня, он просто понял, что мне нужно. Разговор всё равно не особо завязался, но он и не настаивал на ответных действиях с моей стороны. Сам кинул заявку в друзья, довёл до комнаты, оставил мне пиджак, который накинул на плечи, пока мы стояли на улице, сказал, что могу его вернуть, когда захочу. И я захотела. Спустя несколько дней, после пар. Тогда я ему впервые улыбнулась, вообще впервые после переезда сюда. Мы начали проводить время вместе. Вскоре выяснилось, что не только он понимает меня с полувзгляда. Когда тема коснулась школы, он решил не отвечать. Я не настаивала, расскажет когда захочет. Тем более, что в долгу я не осталась, для меня стоп-тема была «друзья» (по понятным причинам). «Не давить» — стало девизом нашей дружбы. Оба догадывались, что внутри у каждого всё перемолото в крошку, и пытаться давить на это было бы кощунственно. Он казался более открытым, чем я. Иногда, наблюдая его щебетание с одногруппниками, я удивлялась, насколько можно искусно врать: внутри пыль, зато снаружи сияешь, как солнце. Мы общаемся всего пару месяцев, но поддержки за это время я получила чуть ли не больше, чем за всю свою жизнь. Ну и сама старалась не отставать. Я нужна ему. Это льстит. Сидя после пар у меня в комнате на кровати, за бутылкой какого-то красного Крымского вина (другого тут не найдёшь), которое мы, не стесняясь, хлещем из горла, он наконец рассказывает, что разорвало его привычный мир в клочья: смерть близкого друга (может даже больше, чем друга, но об этом он ему сказать не успел), высмеивание этой ситуации в классе, как следствие драки с одноклассниками, работа со школьным психологом (полумаразматичной женщиной, мешающей религию и психологию (P.S.Гремучая смесь, если видите таких людей — бегите)), затяжная депрессия, куча алкоголя и родители которые абсолютно ничего не хотели понимать. Да уж, а я думала это у меня сломанная психика. Что я могу ему сказать после всего этого? «Всё будет хорошо?» — ложь. И он бы это сразу понял. В итоге я нахожу единственное верное решение этой проблемы: я просто протягиваю его к себе, стискивая в объятиях настолько сильно, насколько могу, а когда чувствую, что эмоции, по действием вина, начинают из него выходить (оставляя влажные дорожки на его щеках), я аккуратно отстраняюсь. Он совершал ту же ошибку, что и я сейчас, не высказывал то, что давило грузом на сердце. Я решила, что сейчас не лучшее время добивать его историями о неразделённой любви, у него их и так хватает. Я аккуратно кладу его голову к себе на колени, начиная тихо перебирать его волосы. Ей нравилось, когда я так делала. От этого воспоминания меня передёргивает, но руку с волос я не убираю, лишь изредка отрываюсь, чтобы стереть слёзы с покрасневших щёк. Он обвивает меня руками за талию, всё больше утыкаясь носом в мою безразмерную толстовку, а я всё не могу остановиться гладить его. Сейчас он так дрожит, что кажется хрупким котёнком. Мой мальчик, как он вынес всё это один? Облегчённо выдыхаю, когда осознаю, что он уснул. Перестал дрожать, но гримаса боли никуда не ушла. Аккуратно убрав тёмную чёлку с лица, я, наконец, отнимаю от него руки. Он ещё не скоро придёт в себя, но начало положено. Шумно выдохнув, я прислоняюсь затылком к стене, снова прикладывая к губам недопитую бутылку вина. Пожалуй, моя история пока не будет доставться из ящика Пандоры. Я знаю, он будет пытаться её узнать, пытаться помочь. Он же герой, он же всех спасёт. Но кто ему поможет. Пока что займёмся им. Я мучилась три года, буду разрушать себя и дальше, хотя уже и так почти ничего не осталось. Но он меня починит. Ведь правда же?