Kiss while your lips are still red

Kiss while your lips are still red While he's still silent Rest while bosom is still untouched, unveiled Hold another hand while the hand's still without a tool Drown into eyes while they're still blind Love while the night still hides the withering dawn*

За почти сорок лет своей жизни Дракон видел смерть так часто, что порой казалось, будто она стала его извечной спутницей, тенью, без которой он не мог существовать. Дракон своей давней знакомой не боится ещё с армии, потому что умирать – это нормально, это обыденность, неизбежная концовка. Дракон на костлявую налюбовался предостаточно, и был готов к тому, какой она бывает – долгой и мучительной, быстрой и великодушной, жалкой и прекрасной. Кроме того, наёмники долго не живут – Дракон работал со знанием, что не сегодня, так завтра или через несколько лет смерть непременно заберёт и его жизнь, как до того он отнял не одну сотню чужих. Если всё так, то откуда у наёмника это иррациональное, удушающее ощущение? Вадик чувствует, что смерть дышит в затылок, неустанно следует по пятам, и прижимает к себе бледного, шипящего от боли Алтана, пока они, прихрамывая, бегут по коридорам загородной резиденции Дагбаевых. Не оборачиваясь, чтобы не встретиться с златоокой неминуемой погибелью, и не смотря под ноги, чтобы не узреть в отражении багровых рек ужас в собственных глазах. Алтан запинается – он упал бы прямиком на изуродованный труп одного из охранников, не ухвати Дракон вовремя своего нанимателя за руку, но чёрные косы всё же измазываются в загустевшей крови на полу. Подняться Алтану тяжело, да и идти тоже – вывихнутая лодыжка даёт о себе знать. Выбора у них всё равно нет. – Надо убираться отсюда, – Вадик помогает Алтану опереться на своё плечо. – В гараже… Договорить он не успевает, потому что со стороны гаража доносятся шесть громких взрывов, от которых трясёт весь дом, и хрустальная люстра с грохотом срывается с потолка и падает посреди мраморного пола в холле. – Чёрт, - не сдерживается Дракон, - ладно, хуй с ним, с гаражом. «Шесть взрывов» – прикидывает в уме, – «Получается, минус «Ламборгини», «Феррари», «Мерседес», «Бентли», «Ягуар», «Мазератти»… – тут его осеняет – во дворе стоят два байка. Но стоит Алтану с Вадиком поспешить вниз по лестнице и попытаться обойти раскрошенный хрусталь, как на улице раздаётся ещё два взрыва, и перед распахнутыми дверьми, где лежит несколько трупов наёмников, пролетает объятое пламенем колесо – прямо как пролетает надежда спастись перед глазами Дракона. Дракон знает точно, что из всех, кто находился в резиденции, живыми удалось уйти только ему и Алтану. И то ненадолго. У Вадика – отнимающаяся правая рука, дробь в боку и пробитая бедренная артерия, у Алтана – одно или, возможно, пара сломанных рёбер, вывихнутая лодыжка и, похоже, сотрясение. Сколько они оба протянут? Дракон, конечно, успел наложить жгут, но это лишь временная мера без срочной помощи, а наниматель того и гляди скоро отключится. Вариантов больше нет. Сбежать не удастся – на своих двоих по лесополосе в таком состоянии им не уйти, да и к тому же, повсюду – люди Разумовского. Окружены, загнаны прямиком в капкан. Однако Разумовский – не гончая, он – хищная, ненасытная птица-падальщик, ведь Алтан с Драконом для него – что трупы. Он ждёт, чтобы его добыча вдоволь настрадалась, извелась, пропиталась животным страхом скорой кончины, и вот тогда Разумовский к ним спустится вальяжно и полакомится вдоволь. – Что нам делать? – спрашивает Алтан. Он смотрит своими глубокими и чистыми карими глазами так, будто у Дракона есть все ответы, будто Дракон знает, как им быть. Давно на Вадика он так не смотрел – у Его Золотейшества взгляд всегда беспристрастный, холодный, высокомерный иногда, но этот… этот явно принадлежит Алтану, которого наёмник ещё подростком знал. И оттого на душе – или ошмётках, от неё оставшихся – у Вадика паскуднее. Ведь Вадик понимает, что они в глубокой жопе. Им не спастись. Всё кончено. А Алтан глаз не сводит. Дракон матерится сквозь сжатые от боли зубы и тащит парня в сторону оранжереи. Вход один – и Вадик баррикадирует его изнутри диваном и креслами, стараясь игнорировать нарастающую слабость и боль. Всё это время он действовал на адреналине, но и у всего есть предел – Дракон достиг своего, как бы ему ни хотелось убедить себя в обратном, глядя как Алтан оседает на пол совсем близко с солнечно-жёлтой азалией. Босс выглядит не лучшим образом, и речь не столько о физических ранах. Бледный, напуганный, утративший способность мыслить здраво мальчишка, пребывающий в явном шоке от происходящего. Его руки дрожат, а зрачки расширены настолько, что неподвижный, устремлённый в никуда взгляд кажется абсолютно чёрным. Всё пошло не по плану. Он проиграл. И в любой момент его могут схватить и уничтожить. Дракон не знает на что способна фантазия психически неуравновешенного мстящего Разумовского, но то, что рисует его изображение, в мельчайших подробностях показывая судьбу Алтана в руках безумного Чумного Доктора, заставляет кровь в жилах стынуть. И в их состоянии у Алтана с Вадиком нет ни шанса. Ни единого, сука, шанса противостоять Волкову с Разумовским и – судя по всему – нанятым ими наёмникам. Дракону хочется рвать и метать от несправедливости и злости на себя самого, потому что он не может выполнить работу, не может исполнить данное когда-то обещание защитить, не может спасти единственного человека, на которого ему не наплевать. Вадику похуй, что это неправильно, что так не делается. Он же наёмник, эгоистичная хладнокровная машина, разменявшая четвёртый десяток, и должен бы усвоить к этому времени простые истины – нельзя как дурак влюбляться в красивого молодого нанимателя до такой степени, что сносит голову и хочется костьми лечь, жизнью пожертвовать, только чтобы он был в порядке. У подобных историй, наполненных местью, кровью и изначально неравными отношениями, как правило нет счастливого конца. Жаль, очень хотелось стать исключением из правил. Или, по крайней мере, подарить счастливый исход для Алтана. Хромая, Дракон доходит до него и садится рядом – жгут уже начинает ослабевать после всех нагрузок, и кровь исходит пульсирующими толчками. Остаются считанные минуты... Алтан тут же цепляется за его покрытое татуировкой плечо, как за спасательный круг. Вадик на автомате кладёт ладонь на бледное лицо нанимателя, чуть поглаживает большим пальцем по острой скуле и запоминает каждую деталь, каждую мелочь – изящные черты, винные заплаканные глаза, искусанные алые губы… Алтан невероятно красивый, обворожительный, пленительный, и Дракон предпочтёт думать об этом в свои последние минуты, но в голову всё равно лезут мысли о том, что сделает Разумовский с этой красотой. «Смотри и не смей отводить взгляд от того, чьи желания ты не исполнил и чью жизнь не сумел сохранить» – шепчет сознание, – «совсем скоро этот цветок лишат лепестков и растопчут, а ты ничего не сможешь сделать». – Вад? – зовёт Алтан. – Если он поймает меня, то это будет хуже смерти. И вот тогда до Дракона доходит. Кое-что он сделать всё-таки может. Только не знает, хватит ли у него на это сил. Вадик сглатывает несколько раз, но застрявший ком в горле не исчезает. Дракон кончиками пальцев гладит чёрные косы, которые сам же ещё утром заплетал, и не представляет как сейчас включить грёбаную рациональность и бессердечность, ставшие верными спутниками со времён армии. Где тот хвалёный безжалостный наёмник, где Дракон, когда он так нужен? – Ты такой красивый, Золотейшество, – голос предательски дрожит. Алтан мальчик неглупый, до него тоже дошло, что их скоро найдут, а Дракону остаётся немного. Крови он потерял прилично, и ко всему прочему начинает заходиться в тяжёлом кашле – похоже, дробь задела и лёгкое. Времени в обрез. – Вад… не оставляй меня. И Вадик сдаётся. Или, скорее, ломается. Стиснув зубы, лезет во внутренний карман куртки и достаёт пузырёк с прозрачной жидкостью – привезённый с Ближнего Востока как раз для подобного случая. В огромной ладони пузырёк кажется совсем крохотным. Безобидным. Вадику больно – от полученных ран, от того, как впиваются накрашенные ногти в плечо, от того, что, сука, этот пузырёк предназначался вообще не для Его Золотейшества, но от мысли, что Разумовский сделает с Алтаном, намного больнее. И жутко. Больно и жутко. Он не ощущал такого сочетания почти двадцать лет. Хотя если быть честным, Вадик впервые за двадцать лет имеет проблемы с выполнением основной работы наёмника. Ирония с привкусом крови и горечи. В конце концов, драконам свойственно защищать золото любой ценой, не так ли? Больше не раздумывая, Вадик открывает крышку пузырька и выливает жидкость себе в рот до последней капли. «Безвкусная» – отмечает он – «как вода». В следующую секунду наёмник наклоняется поближе к боссу и целует Алтана. Всё понимающий мальчик послушно глотает, но не спешит отстраняться. Окружённые цветами азалии, они целуются столько, сколько могут, словно за все непрожитые годы – отчаянно, страстно, нежно, смазано, ненасытно, то стукаясь зубами как малолетки, то кусаясь и зализывая раны, то медленно и легко, то хаотично и жарко. С привкусом крови и слёз, последние поцелуи заставляют вспомнить каждое мгновение, проведённое вместе.

***

В тот день нанимательница посылает разыскать нерадивого сына, а наглый двенадцатилетний Алтан не придумывает иного способа спрятаться, кроме как залезть на дерево в саду. Молодой Вадик нетерпеливый и не особо рад нянчиться с подростком: – Золотце, спускайся, нахуй, иначе мне твоя матушка башню отпилит. – Ты же дракон, у тебя новая отрастёт, – Алтан показывает язык. – Я, конечно, Дракон, но не в этом плане, увы. Так, что, малой, слезай давай, попилим на банкет. – Я не могу. – Да чего там мочь, золотце, постоял, поулыбался – пошёл домой. – Я не про это. Я слезть не могу. Дракон борется с желанием потрясти дерево, чтобы пиздюк с него грохнулся, но вместо этого закатывает глаза и идёт доставать способом, после которого не влетит от маман Алтана. – Прыгай, я поймаю. – Ты серьёзно? – скептически спрашивает мальчишка. – Прыгай, говорю. Алтан прыгает – и Вадик, конечно же, ловит его.

***

На часах – без пяти полночь, Дракон откровенно заебался после того, как расправился с конкурентами по заданию нанимательницы, и не хочет ничего кроме как отрубиться нахуй, хотя бы часов на пять. Однако в дверь настойчиво стучат. Конечно же, это Алтан. Вообще странно, что золотце решает посетить Вадика в столь поздний час, тем более что подросток старательно избегает его вот уже три месяца как. Дракону обидно, но вслух он никогда об этом не признается. – Мне сегодня шестнадцать исполнилось, – заявляет Алтан с порога. – Поздравляю, – сухо бросает Вадик. – Это всё? – Тебя не было на вечеринке, – многозначительная пауза с явным упрёком. – И ты не подарил мне подарок. – Думаю, я вряд ли могу подарить тебе что-то стоящее или что-то, чего у тебя нет. – Вообще-то есть кое-что… Но я возьму это сам. Дракон нисколько не удивляется, когда Алтан привстаёт на цыпочки, а затем максимально неловко и быстро целует Вадика в губы, после чего разворачивается и убегает. Далеко уйти ему не удаётся – подросток запинается о ковёр и с грохотом падает на пол. Дракон старается сохранять серьёзное выражение лица и не ржать, когда он поднимает золотце на ноги и позже у себя в комнате прикладывает лёд к разбитому носу Алтана.

***

Вадим, находящийся в Гонконге, узнаёт о случившемся из новостей – и тут же вылетает в Санкт-Петербург. Дед Алтана если и недоволен подобным своеволием наёмника, то вида не показывает. Дракону поебать на то, что о нём думают, потому что у него своя нанимательница, и отчитываться он должен только перед ней. …Как выясняется, отчитываться уже не перед кем. Алтан исчезает сразу после похорон матери, и Вадик, конечно же, знает, где его искать. Разбитый и пьяный подросток рыдает на полу оранжереи, окружённый осколками разбитой бутылки и им же сорванными цветками белых гардений. Дракон насильно отводит Алтана в его комнату, не обращая внимания на нескончаемые обвинения и на то, как колотят при этом по спине: – Почему тебя с нами не было?! Это ты виноват! Ты должен был знать… ты…! Впрочем, Вадик не ожидал какой-то иной реакции от ребёнка, который только что похоронил мать и остался сиротой. Обрабатывая порезы на бледной коже и укладывая Алтана спать, Дракон думает, что через месяц-другой подросток наверняка извинится за сказанное на эмоциях. А Вадик будет оставаться рядом и защищать его, несмотря на то, что контракт так-то истекает на днях. Однако на следующее утро Алтана не оказывается в постели, и Вадик срывается, чтобы найти его, пока подросток не натворил с собой что-то ужасное. Беспокоился он зря. Относительно, конечно. – Мы больше не нуждаемся в Ваших услугах, – произносят на кантонском диалекте совсем рядом. – Вся положенная сумма перечислена на Ваш счёт. А также бонусы за… внеурочную работу. Пожилой мужчина проходит мимо, не удостоив Дракона и взглядом. Прислуга грузит чемоданы в чёрную машину, припаркованную у входа в резиденцию Дагбаевых, и Вадику остаётся глупо стоять и смотреть на то, как медленно поднимается тонированное стекло, скрывая за собой непроницаемое, неживое словно, лицо Алтана. На краю сознания мелькает мысль, что Вадик не успел заплести ему волосы. Глупо, да?

***

Проходит почти шесть лет, и жизнь идёт своим чередом – Дракон выполняет заказ за заказом, не замечая, как появляются новые шрамы, и не запоминая сменяющиеся лица нанимателей, напарников и целей. Он делает свою работу чисто и безукоризненно, откладывает часть денег на чёрный день, а остальное тратит на шлюх, алкоголь и искусство. В работе наёмника есть и свои плюсы – Вадик посетил сотни, если не тысячи уже, мест по миру, видел и знаменитые туристические объекты, и локальные заведения для местных. Вчера Дракон – в Дублине, сегодня – в Барселоне, через неделю, кажется, нужно в Эр-Рияд. Его всё вполне устраивает. Неудивительно, что в таких условиях золотой мальчик из Санкт-Петербурга становится всего лишь расплывчатым воспоминанием со странным чуть терпким послевкусием. Всё меняется, когда приходит одно короткое сообщение: «Ты мне нужен. Алтан». И Вадик тотчас бросает все свои дела и вылетает первым же рейсом, не обговаривая деталей, не требуя аванса – просто забывает напрочь об этом. Он возвращается к Алтану. Повзрослевшему, надменному и отстранённому – до неузнаваемости. Вадику не верится, что перед ним именно Алтан. Его Золотейшейство просит обращаться строго на «Вы», не приемлет фамильярностей и не думает ни о чём, кроме холодной, как последний круг Ада по Данте, мести. Пока одним вечером в оранжерее, когда повисает давящее молчание, Алтан не подходит к солнечно-желтым, под стать золотому ему, цветам, и произносит в странной попытке завести разговор: – Ты знаешь, что означает азалия на языке цветов? Вадик отвечает слишком резко: – Нет, не знаю. Расскажешь? А Алтан, кажется, даже не обращает внимания на то, как наёмник перешёл на неформальное «ты». – Азалия – символ верности, страсти и печали. Обычно её дарят влюблённые, когда вынуждены расстаться, но хотят сказать, что они не прощаются, а с нетерпением ждут встречи и будут оставаться преданными до конца. Это знак искренней любви. – Я запомню, чтобы не дарить её. Слова Дракона заставляют Алтана нахмуриться и обернуться как раз в тот момент, когда наёмник успевает неслышно подойти к нему и встать за спиной. Вадику даже льстит тот факт, что ему удалось выдавить из парня хоть какое-то подобие эмоций. – Я не планирую покидать тебя в ближайшее время, – объясняет наёмник. – «Вас». – поправляет Алтан. В карих глазах сверкают дикие, завораживающие блики. - Вижу, Ваше Золотейшество не против моей компании. Ночь проходит как в тумане, но на утреннюю встречу Вадик вновь заплетает чёрные непослушные волосы Алтана в элегантные косы.

***

В настоящем времени Вадик не тратит оставшиеся мгновения на пустые разговоры – он осторожно приобнимает Алтана здоровой рукой и легонько тычется носом в висок, глубоко вдыхая и запоминая этот запах. – Вадим… Вад… – тихо, измученно зовёт Алтан. – Я боюсь... И мне почему-то хочется спать. Дракон прижимается горячими губами к его виску, считывая спокойный, размеренный пульс. – Тш-ш-ш, всё будет в порядке, Ваше Золотейшество. Засыпайте, а я буду охранять Ваш сон. Ослабевшие руки несильно тянут за край майки, заставляя наклониться поближе и коснуться красных – всё ещё красных и тёплых – губ Алтана. Вадику это напоминает их самый первый поцелуй. Только на сей раз никто никуда не бежит. Кроме времени, конечно. – Твой, – поправляют наёмника, но, похоже, в слове скрывается и иной смысл. Вадик его разгадывает, а затем срывает цветок азалии, дрожащей рукой украшая им причёску Алтана. – Мой. …Когда Волков с Разумовским выбивают забаррикадированную дверь и находят их, уже поздно – истекающий кровью Вадик прижимает к себе бездыханное тело Алтана. Дракон усмехается, встречаясь взглядом с золотым бешенством в глазах Разумовского. Конечно же он в ярости – человек, который сделал всё, чтобы подпортить репутацию нового Чумного Доктора, и растоптал все планы – уже мёртв, а человек, который причинил столько боли самому родному и близкому для него – без двух минут труп. Что удивляет Вадика, так это то, как выглядит Олег. Хотя, наверное, это особый, больной уровень наёмнической эмпатии, когда осознаёшь, что есть всё же странная связь с тем, кто в один момент был напарником, а в следующий – противником, и никто не знал, кем они будут в иную встречу. – Никогда не знаешь, куда приведёт судьба, да? – Дракон хрипит, заходится в кашле, и на его губах виднеется багряная кровь. – Ну, ещё увидимся. В Аду. – Обязательно, – отвечает Волков. – Удачи, Поварёшкин. Вам она понадобится. – Прощай, Вадик. Напоследок Дракон утыкается носом в косы, которые сам же и заплёл. Он чуть улыбается, представляя, как их обнаружат лежащих в обнимку в луже крови и в окружении прекрасных цветов. Может, это не та смерть, о которой мечтал Алтан, но лучшее, на что мог надеяться Вадим. И в душе чувствуется долгожданное умиротворение. …Волк закрывает глаза Дракону, который до самой смерти не расставался со своим золотом. Если в их сумасшедшем мире существуют древние боги, может быть в нём существует и некий загробный мир, куда ушли эти двое. По крайней мере, Олегу хочется верить в него. Отчасти из некого уважения к Вадику и Алтану, но, глядя в будущее, скорее из эгоистичного и иррационального – пять шрамов всё ещё напоминают о себе болезненными воспоминаниями – желания остаться с Серёжей. А у Разумовского тем временем не затихают янтарные всполохи во взоре – Птица в отчаянии кусает губы и сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу до крови. Он ненавидит проигрывать. Волков внимательно наблюдает за тем, как Разумовский цепляется взглядом за флакон из-под яда. Выражение лица меняется на абсолютно-нечитаемое, с лёгкой поволокой задумчивости в постепенно приобретающих нормальный васильковый оттенок глазах. – Безболезненный, – зачем-то говорит Олег. – Удобно. Оба признают, что, возможно, однажды им нечто подобное тоже пригодится. Но они будут биться до последнего. Пока что Разумовский склоняет голову на бок, прищуриваясь, и всматривается в лица напротив. С одной стороны, Птица чувствует к ним неприкрытую ненависть, чьё пламя горит ярче из-за неосуществлённого возмездия, но с другой – Серёже тоскливо с оттенком чего-то, подозрительно напоминающего сочувствие. Когда Разумовский хочет уже отойти от тел, из причёски Алтана выпадает цветок, и Серёжа успевает поймать его. Птица отрешённо разглядывает азалию, а затем поднимается и оборачивается к Олегу, протягивая руку. Волков ошибочно полагает, что в подобном жесте ему хотят преподнести цветок – вместо этого Разумовский неожиданно сжимает его в ладони. – У цветов азалии есть значение клятвы верности и любви, принесённой перед расставанием. А я не собираюсь разлучаться с тобой. После того, что они пережили, и того, что им непременно ещё предстоит пережить, Олег в каком-то смысле даже рад слышать эти слова. Выброшенный цветок опадает на залитый кровью пол, утопая в ней, а Разумовский вдруг хватает Волкова за руку, переплетая их пальцы. Они так и идут, словно бы неторопливо прогуливаясь, по опустевшей резиденции Дагбаевых, и все их мысли сосредоточены на тепле чужого – живого – тела рядом. Уже перед выходом на улицу, где их ждут свои наёмники, Лера и новый день, Олег останавливается, легонько приподнимает Серёжу за подбородок и хрипло произносит: – Спасибо, что пришёл за мной. И целует, пока родные любимые губы всё ещё красные.