Колдун

Он знал, что Антон не вернётся. Мальчишка был слишком умён и упрям, чтобы возвращаться и унижать своё огромное эго. Ни за что. Ещё Попова смущало отсутствие записок от Колдуна. Он приходил домой и каждый раз тщательно проверял всю одежду и сумки — тщетно. Записки закончились. Ему становилось не по себе, потому что он перестал получать ответы. Колдун слал загадки, Арсений их разгадывал, стараясь уберечь людей, а тут их «общение» оборвалось. Он не знал каким следующим будет ход. Он боялся, что вообще о нем и не узнает или узнает, но будет поздно… «Давай, Попов, думай, ты ведь всю жизнь только этим и занимаешься, что думаешь. Не в первой тебе голову ломать» «Записки исчезли недавно. Последняя была с формулой воды, которая заставила меня спасти Эда. Эда… Появился Выграновский и записки исчезли. Связан ли Эд с записками? Может, но было бы слишком просто. К тому же Эд не настолько умён. Если Колдун существует, то это очень умный и хитрый человек, это точно не Выграновский. Что если я плохо ищу?»

***

Арсений сидел у себя в комнате с так и не открытым журналом, который полетел на диван. Схватив ключи, он вышел из квартиры, намереваясь прогуляться. Ему нужно было проветрить голову. И тараканов. В душе он надеялся, что наткнётся хоть на одну зловещую карточку. Он не часто гулял один и очень жалел об этом. Когда человек остаётся сам с собой, он превращается в «себя». Все мысли и действия приобретают абсолютно другой смысл и оттенок. Он нравился себе в этом образе «себя», но в противовес своим симпатиям оставался наедине с собой очень очень редко. Наверное, это привычка с детства. Арсений привык делать то, что надо. Свои хотелки с симпатии к чему-либо он пересекал этим словом. Работа, которая требовала от него что-то типа «Не можешь? Тебя спрашивали? Возьми, подай, вынь, положь», тоже выработала в нем инстинкт надо. Встать посреди ночи и выехать рисковать жизнью? Надо. Заставить кого-то или себя пойти против воли? Надо. Это слово фигурировало в его жизни чаще, чем родное «мам». Со словом надо приходят жёсткие, грубые синонимы и спартанское представление, верно? Арсений такой и был. Он никогда никому не показывал свою слабость. Если только это не физические слабости. Если вы подумали о слезах, то вы не правы. Он не считал слёзы слабостью. «Если человек плачет, значит у него не осталось слов. Значит он не может подобрать нужные буквы, чтобы отреагировать на ситуацию, поэтому плачет» Для него слабость заключалась в раскрытии его личности. То есть если бы ему предложили: «Арсений, выбери то, что тебе нравится, которое посимпатичней, выбери то, что тебе хочется». Он бы не выбрал. Он никогда не спрашивал себя перед каким-то действием «А хочу ли я этого?», тут снова, будто бы из-под дырявого, сгнившего пола с кучей мышей вылезало надо, которое со всего размаху било его тяжеленной чёрной битой по ногам, заставляя согнуться и подчиниться себе. Он очень часто отдавал все и не брал в замен ничего. Он редко доверял, постоянно опасаясь, что его снова предадут и кинут, словно использованную вещь в корзину для белья. Как маленький беспомощный котёнок, которого только приручили, он заглядывал в воображаемую приоткрытую дверь, за которой находилось чужое эго. Он пытался высмотреть за этой дверью ту гниль, которая пряталась за табличкой «доверие». И каждый раз он ошибался. Мало кто знает, что весь такой умный, рассудительный, мужественный Арсений Попов умеет ошибаться. Он всегда наивно, всмотревшись в эту непроглядную тьму за дверью, делал смелый шаг неё, надеясь на лучшее и всегда ошибался. Чёрная гниль медленно сползала со стен этой комнаты, в которую он попал, и, спустя время, набрасывалась на него и душила, душила своими темными, грязными лапами, заставляя отворачиваться от людей и «лаять» на них, отгоняя все дальше и дальше от своего сердца, которое покрылось огромными трещинами от этого лая и когтей гнили, которые расцарапывали кровоточащие раны. Но ведь сердце далеко от разума? Арсений считал так и поэтому в его черепной коробке всегда был порядок, несмотря на тараканов, которые постоянно норовили устроить там бедлам. Если дать им волю, Арсений сойдёт с ума. Он это знал точно. Его неожиданные идеи и мысли отдавали по этим существам сильной вибрацией, заставляя их суетиться и недовольно пищать. Но именно благодаря этим вымышленным товарищам Арсений стал тем, кем сейчас является. Отключение чувств и желаний, словно по механической цепочке запускает мозговую деятельность. А вместе с ней загорается лампочка надо, от яркости которой, Арсений всегда морщится, словно ему в рот запихнули дольку неспелого лимона. Сейчас он задумался о себе и о своих тараканах, гуляя вдоль набережной. «У меня словно есть своя стихия. Да, эта стихия есть у каждого и каждый сам ее воспитывает в себе. Стихия, которую люди сами создают, выращивают и тренируют в себе. Если бы у меня была стихия, это было бы море. Огромное синее море, с белыми изящными волнами и красивыми дельфинами. В это море иногда вплывают корабли, которые плывут по своему маршруту и управляют /моими/ волнами… Сколько я таких кораблей уже потопил?» Телефон в кармане завибрировал, отвлекая от размышлений и сигнализируя о входящем звонке. На экранчике высветилось «Казбек» и Арсений усмехнулся своим удачно получившимся каламбуром. — У аппарата! — Поповский, ты далеко от офиса? — Я… — он огляделся, пытаясь понять куда ушёл во время размышлений, — нет, в пяти минутах. — Отлично, тогда через пять минут жду у себя в кабинете. Организовываем собрание. — Хорошо… — голубоглазый взглянул на кошку, которая выбежав из-под машины перебежала дорогу какой-то бабушке, из-за чего та начала ворчать и развернувшись, поковыляла в другую сторону, — Серёж, Антон не появлялся? — Нет. Значит и тебе ничего тоже не говорил… Арс, ты волнуешься? Арсений сел на скамейку возле подъезда и откинулся на спинку. — Не знаю. Наверное нет. Я ощущаю что-то, но не могу понять что. Вот знаешь, когда вроде страшно, но это и не похоже на страх, а вроде и… — Арс, это называется волнение. — Возможно, я просто хочу себя обмануть. — Или тебе нужен отдых. Ладно, Попов, давай дуй в офис, после собрания поговорим с тобой. — Хорошо, добро. — Добро. Арсений волновался, конечно волновался. Он знал, что виноват в том, что мальчишка ушёл, ведь он его обидел. На месте Антона он поступил бы также. Злость ушла и брюнет думал над тем, чтобы написать зеленоглазому.