Обмани себя

Кирилл Гречкин всегда считал, что миром управляют лишь деньги, наркотики и независимость. И секс. Да, секс — грязный, страстный и жизненно ему необходимый — и больше ничего. Вероятно, для такого молодого, ещё не успевшего вкусить все тяготы жизни парня, как он, это слишком помпезное и пафосное заявление, но он старается об этом не думать. Ему плевать. На всё: и на уголовный и административный кодекс вместе взятые, и на осуждение со стороны чуть ли не всех вокруг, и на обсуждение за спиной и тонны ненависти и презрения в социальных сетях. Вот уж уродился такой «мразью», «подонком» и «ублюдком», уже ничего не сделаешь и не исправишь, а его, что главное, всё устраивает. Он, хоть и ничего больше из себя не представляет, всё-таки чертовски богат, а когда у тебя есть деньги, у тебя нет никаких проблем. Сумев соблазнить самого неприступного майора в местном отделении, того самого майора, который месяцами гонялся за ним по всему Петербургу, с трудом вылавливая с наркотиками то в клубах, то в квартирах друзей, который с особой ненавистью заламывал ему руки, как можно крепче застёгивая наручники, который не проронил ни разу ни единого слова в его сторону, но его молчание жутче любой другой агрессии, Кирилл понял, что по-настоящему приносит ему удовольствие. Чувство полной безнаказанности. Понимание того, что он может сделать буквально что угодно: деньги, чёртовы бумажки с криво пропечатанными цифрами и достопримечательностями купят всё и всех, папенька ни о чём даже не узнает, а помешанный на справедливости майор будет кусать от бессилия локти и метать в него молнии одним лишь взглядом, когда он снова чистым выйдет за двери отделения. О да, Кирилл поистине наслаждается громовским презрением. Кайфует от его гнева, обожает его жестокость. И когда его начало это возбуждать, он решил не пускать всё на волю судьбы. Кирилл хочет жить в похоти и купаться в разврате. Больше секса — меньше розовых соплей и всяких телячьих нежностей. Любовь и чувства придуманы для слабаков. А Кирилл не слабак, он сильный, независимый, он точно не станет падать до такого и унижаться ради какого-либо подобия любви. Любовь — это всегда зависимость от другого человека, поэтому Кирилл будет лишь громче выстанывать разные пошлости, чувствуя, как ноет тело, вдавливаемое Громом в пыльную столешницу допросной. Это ведь не любовь. Это просто минутное удовольствие и удовлетворение его, Кирилла, потребностей. Так, просто единичные встречи, чтобы снять обоюдный стресс. Гречкин пытается убедиться, что ещё не пропил самого себя, что ещё имеет хоть какое-то достоинство, и снова ложится под Игоря, лишь похабно ухмыляясь. Тот же про него напрочь забывает до нового срыва. Очередное дело становится глухарём — трахай Гречкина, пока не надоест. Тупо используют друг друга, чтобы не сойти с ума. Никакой любви. Никаких чувств. Кириллу нравится. — Ты осознаёшь вообще, что ебёшься с отбросом, майор? — Гречкин, отъебись. В то, что у них вообще есть хоть какое-то будущее, Кирилл не верит. Да это и невозможно: он — змей-искуситель, главный кутёжник и прожигатель жизни всего Санкт-Петербурга, причина многих разбитых девичьих сердец и абсолютно пустой внутри, настолько, что аж становится тошно от самого себя. Гром — взрослый мужчина (где-то в голове эхом отдаются угрозы папеньки лишить наследства и заблокировать все счета), помешанный на собственной работе мент, лишённый сердца холостяк и точно не тот, кого может привлечь Кирилл Гречкин. Это невозможно. Кирилл в это не верит и в большее не пытается — трахается с ним то в допросной, не боясь, что кто-то может услышать, то в туалете, то в собственной машине, то даже у него дома. Наслаждается тем, как затылок больно упирается в дверь авто, как Гром до синяков сжимает его бёдра и ни разу на него не смотрит, как его лицо искажается от оргазма и как сам Кирилл на следующее утро встать не может: поясница болит и тело ноет, кажется, всеми возможными мышцами. Он уже и сам привык, и Игоря убедил в том, что косые взгляды — это норма, они всегда были, есть и будут, что никому нет дела до их взаимоотношений и что каждый имеет право спать с кем хочет. Не то чтобы Игорь сильно из-за этого переживал (интересно, может ли он вообще о чём-либо переживать?), но Кирилл всё ещё хочет думать, что он что-то да значит. Они в глаза друг другу никогда не смотрят. Скользят взглядом по чужому лицу, так, для вида, мол, увидел — и всё в порядке, а после Гречкин ничего не помнит: прелюдии в памяти как-то совсем не остаются, только чувство горячих громовских рук на теле, вкус его члена, а ещё почему-то его запах. Игорь пахнет дешёвой искусственной кожей и потом. В другое время, может, по-другому, но по вечерам — так. Кирилл не понимает, почему ему это нравится. У него в голове туман, а на душе тяжёлый осадок, когда его снова прижимают к стене, расставляя руки по обе стороны от головы. Лицемер. — Ты пьян? — Стекл как трезвышко, товарищ майор. Конечно, не пьян, ведь он к Грому никогда без наркотиков не приезжает. То ли для смелости закидывается, то ли для желания, то ли ещё для чего — сам не понимает, но без них, наверное, было бы тяжело. Когда перед глазами плывут круги, отлетать, запрокидывая голову с громким стоном, пока Игорь грубо стягивает рубашку, которая дороже и его жизни, и всего его отдела вместе взятых, гораздо проще. И гораздо проще хвататься за чужие плечи, чтобы не упасть хотя бы в собственных глазах, потому что в реальности он давно уже стоит на коленях. Через силу улыбается уголками губ, что больше похоже на то, будто его сейчас вырвет, и расстёгивает ширинку. Думает о том, что он действительно шлюха, которой плевать на всё, лишь бы её хоть кто-нибудь взял. Проблема только в том, что он сам теперь уже больше никого не хочет. Но Кирилл любит всё это. Любит изгибаться под сильным телом не в силах молчать, любит, когда больно, когда глаза слезятся, воздуха не хватает, а синяки проступают на коже проклятыми метками. Любит, что умудряется вмещать в себе и нимфомана, и аристократа, и просто круглого идиота одновременно. Но не знает, любит ли самого Грома. Всё заходит уже слишком далеко. Кирилл чувствовать что-либо, кажется, не умеет. И Гром, кажется, тоже. — Ты меня заебал. — А мне кажется, что наоборот. Гречкин убеждает себя, что слово «любить» — слишком громкое для них. Ну ей-богу, серьёзно, какое «любить», когда ему всего лишь просто-напросто нравится, что Игорь не интересуется ни его отцом, ни его деньгами, а лишь продолжает застёгивать наручники на его запястьях под прицелом кучи журналистских камер днём и пристёгивать его ими же к кровати — вечером. Нравится, что они ничего друг другу не должны, и ему можно хоть напиваться до беспамятства, хоть курить самые тяжёлые наркотики, хоть спать со всем Петербургом — Грому точно будет плевать. Нравится, что все и вправду не обращают внимание на их отношения (вряд ли эти самые все о них в принципе догадываются), ведь деньги и влиятельный отец позволяют Кириллу всё, что только может взбрести в его светлую голову. Только вот чувства за деньги, к сожалению, нельзя купить. Он пытается убежать от проблем, скрыться «в домике» и позволить себе хоть на пару мгновений побыть маленьким, беззащитным. Пытается разрешить себе обратиться за помощью, но это так глупо, когда губы снова касаются горла бутылки. Проблемы никуда не исчезают, они двоятся, троятся, четверятся и давят тяжёлым грузом, не собираясь отпускать из своего цепкого плена. Но Кирилл знает, что потерпит ещё немного, пока перед ним — холодные серо-голубые глаза, а в них — огромный костёр, полыхающий поистине адским пламенем. Он перестарался со своей безумной игрой. Хотел станцевать танго на могиле громовской морали, а получилось так, что эта самая мораль теперь пляшет чечётку на его безжизненном скелете. И ему, на удивление, всё-таки больно. Он не знает, почему позволил всему этому перейти черту, и думает, что надо это прекращать, пока достаёт пачку макинтоша и закуривает сигарету, пуская клубы сизого дыма в окно машины. Их запомнят, как самую бесчувственную пару, которая, когда встречается, не занимается ничем, кроме секса, только изредка прерываясь на поцелуи. Их запомнят даже не как пару влюблённых — пару сумасшедших, которые лучше бы никогда не встречались. — Завтра не приезжай. — Понял. * Их не запомнят. Когда убийца в костюме Чумного доктора непрерывно следует за ним по пятам, Кирилл даже не боится. Понимает, что все мосты его горят, но не боится, словно так и надо, словно он готовил себя к этому все последние месяцы. Возможно, так действительно надо. Возможно, он действительно заслужил. Думается почему-то, что изменить он, собственно, ничего и не мог. Наблюдая за тем, как прямиком в лобовое стекло летят два огненных змея, распахнув пасти и обнажив клыки, Кирилл думает об Игоре. Интересно, кого он будет трахать после его смерти?