о поездах, женах и прочих проблемах.

'Ты ведь не найдёшь на стороне никого, правда? Ты обещаешь мне, Филипп? Я буду ждать тебя! Долго-долго — столько, сколько тебе потребуется. Только вернись, пожалуйста'. Слова Изабель звучали в голове Фила так жалобно и надрывно, словно она провожала его не в другую страну, а, как минимум на другую планету. Никем не изученную, где он, скорее всего, погибнет по причине, которую никто и никогда не узнает, оставив ее в удручающем и совсем непривлекательным своей пустотой внутри одиночестве. Честно говоря, Филипп и сам до сих пор, даже сидя в поезде, который уносит его все дальше и дальше от родной сердцу и телу Финляндии, где совсем одна осталась Изабель, и все ближе и ближе к Дании, мужчина не может внятно объяснить причину своего отъезда. Он просто устал от монотонности приглушенно-желтых стен, от механических голосов коллег, родственников и соседей, от давящего с какой-то нечеловеческой силой финского неба. Наверное, если бы Фил был хоть на йоту склонен к самоанализу и честности хотя бы к самому себе, он бы добавил к этому списку и Изабель. От нее он, откровенно говоря, устал тоже. С самого рождения будучи ярко выраженным интровертом и местами даже социофобом, Филипп даже подумать не мог, что когда-нибудь, даже на, не много не мало, тридцатом году своей жизни, он женится и будет безмерно счастлив со своей избранницей. Первые пару лет совместной жизни Изабель приносила ему одни лишь радости: все время лезла обниматься, таким вот незамысловатым образом с каждым разом все ощутимее ослабляя выстроенную Филом стену из кирпичей неприкосновенности; читала вслух хорошие и не очень книги, ни капли не наигранно интересуясь мнением мужа о том или ином действии персонажей; отправляла на работу и встречала с нее, приготовив вкусный ужин и безошибочно подобрав фильм для вечернего просмотра. Словом, в самом начале пути их отношения складывались наилучшим образом, а потом… Потом Изабель стала превращаться в типичную вечно занятую жену. То носки на полу ей не нравятся; то стиралку нужно загрузить и включить, потом, ожидаемо, развесить и погладить белье; то она занята на кухне, нет времени обниматься и говорить ни о чем и обо всем сразу, как они привыкли делать ранее; то на работе завал, о, а еще голова болит. В голове Филиппа все это смешалось в одну большую путаницу, вызывающую время от времени хорошо им же маскируемое раздражение, от которого он, по своему обыкновению, сейчас сбегает, сидя в поезде. Но тихо, это покамест страшная тайна, которую я по неосторожности открыл вам. Филиппу предстоит самому это понять и принять. Возможно, он даже попытается это как-то исправить, если не успеет к тому времени усугубить. Честно, я не знаю, еще не придумал. Предоставьте мне такую вольность, как повествовать об этих двоих отойдя от хронологической последовательности и, упаси господь, чего пострашнее вроде следования прописанному сюжету. Мне это ни к чему, ведь изначально наши жизни не расписаны аккуратными тезисами на клетчатом листе, вырваном из книги жизни. Мы сами вершим свою судьбу, потому и мои герои вольны, конечно же, с моей подачи, выбирать из двух зол. Запомните, в этой истории мы всего лишь наблюдатели. Но что-то я отвлекся от слежки за уезжающим в далекие дали Филом, позвольте же вернуться к этому увлекательному занятию. Филипп честно старался не вспоминать Изабель. Не по той причине, что разлука с ней приносила ему боль, проявляясь тысячами ножевых ранений на эфемерном его теле, именуемом в народе душой. Хотя, верно, так многие и подумали, глядя на этих двоих, обменивающихся последними словами на перроне. Перед глазами мужчины стоял стройный и немного сгорбившийся силуэт Изабель. Уже не такой ухоженной и сверкающей безграничным счастьем, вечно уставшей донельзя, но никогда не жалующейся. Несмотря на свой возраст, она выглядела как брошенный котенок, которого жестокие или просто безразличные хозяева выставили из дома под не желающий угомониться ливень за какую-то незначительную оплошность вроде поцарапанных тут и там обоев или слишком громкого мяуканья. Предполагаю, мужчина чувствовал вину перед женой за свои собственные мысли, которыми он не в силах был с ней поделиться. А, может, и еще из-за чего. Однако эта картина: Изабель в дешевом старом платьице; ее трясущиеся, словно после удара электричеством, руки, перебирающие рукава того самого платья; запутанные светлые волосы — с утра она даже не успела расчесаться, предпочитая пренебречь внешностью ради проводов мужа; застывшие в немом прощании губы, сильно икусанные вследствие каждодневного стресса; глаза с оттенком боли и какой-то крайней степени безнадеги, словно она провожала его в последний путь, — все это кусочками пазла застыло перед взором Фила. Даже зажмуренные до рези глаза не помогали избавиться от намертво отпечатавшейся где-то на подкорке сознания картинки. Он обещал себе, что не будет скучать по жене, что отдохнет (вдалеке) от нее. Но даже в поезде Филиппу мерещилась ее сильно похудевшая, будто бы даже ссохшаяся с годами, фигурка. Он обещает себе купить в Дании жене новое платье. И даже все равно, если не угадает с фасоном и размером — просто нужно. Зачем? Ему и это неясно. За окном вперемешку мелькают пейзажи и картинки из головы, словно он какой помешанный. Но ведь это вполне себе нормально — быть помешанным на жене… ведь так? Спустя пару часов бесприрывной тряски и глядения в единственное находящееся в купе окно Филом овладевает какая-то, в принципе, свойственная его характеру меланхолия. Ранее он постоянно находился в ожидании чего-то несуществующего, хоть и не переносил подвешенных состояний. Сигарета тлеет в руках. Он смотрит на одноглазую табличку, призывающую пассажиров отказаться от курения во время поездки. Усмехается. Стряхивает пепел на иррационально выглядящий в обстановке вагона коврик, тянущийся от первого до последнего купе. В голове проскакивает мысль, что, наверное, Изабель подобрала бы интерьер в разы лучше, и страстные путешественники или беглецы от реальности — а только они ездят на поездах — могли бы наслаждаться иллюзорным и временным уютом. В их с Изабель квартире всегда было уютно. Цвет стен и фурнитуры идельно соответствовал внутреннему миру жильцов, приятно согревая изнутри тепло-коричневыми и пастельно-бежевыми оттенками. Поезд встряхнуло на каком-то неровным месте, и Фил поневоле вынырнул из воспоминаний о квартире и жене. Наверное, ему тоже было бы вполне неплохо встряхнуться, а то не дело это — бежит от привычного уклада жизни, при этом постоянно проецируя эти самые привычные картинки вокруг себя. 'Так и свихнуться совсем недолго' — думается ему. А ведь правда. Неправильно все это как-то. Нужно бы хорошенько подумать обо всем и сразу, разобрать по полочкам, но так чертовски лень, черт возьми. А из груди словно кусок выдрали. Быстро, с мясом и костями; безжалостно, задев даже легкие и увесистый кусок сердца. Филу даже показалось, что выдрали навсегда и бесповоротно. Но ведь просто показалось, да? Он открывает заметки на телефоне и печатает. Рвано, без запятых и точек, хотя сам всегда был против подобного. Спустя три строки все же решает расставить пропущенные знаки препинания. 'пятнадцатое июля, около половины одиннадцатого. еду в поезде. трясет безбожно. тут даже курить нельзя, словно есть риск внезапного пожара, хах. если бы. все заядлые курильщики умеют курить так, чтобы без последствий. а незаядлые не берут с собой сигареты в поезд, в котором проведут всего одну ночь. в голове изабель. интересно, как там она. все еще стоит на перроне и смотрит вдаль, где моего поезда давно уже и след простыл? нет, конечно, это же глупо. ставлю на то, что она давно вернулась домой и, немного прибравшись, легла спать. знаю ведь, что не любит смотреть фильмы без меня'. Поймав себя на размышлениях о жене, Фил с каким-то бессилием, внешне больше походящим на внезапный порыв раздражения, чуть ли не отбрасывает от себя мобильный. А в телефоне надолго останется запароленная заметка без намёка на название и какой-либо надежды на прочтение. Филлип не переносит подвешенных состояний. Несколько раз за ночь Филипп просыпался от кошмаров. Не могу сказать, что сны ему снились откровенно страшные, потому что большинство людей под словом 'кошмар' представляют нечто вроде типичного фильма ужасов, в которых то и дело кто-то умирает, кто-то выскакивает черт пойми откуда и пугает всех подряд. Нет, Филу снилось нечто напряженное, неясное, тусклое и пустое, и его это пугало, почему он и записал этот сон в список недавних ночных кошмаров. А еще в запароленную замеку, которая тут же скрылась в соответствующем альбоме. Среди очень непривычных декораций ему привидилась ночью Изабель, как бы комично и уже, наверное, даже для вас, читателей, иррационально это бы не звучало. Даже во сне вышестоящие силы не позволяли Филу забыться, отречься от такого осточертевшего ему мира, где есть жена, заботы, коммунальная плата, разбросанные носки и незагруженная стиралка, неприготовленный ужин и больная голова. Филипп уезжал в Данию не затем, чтобы призраки воспоминаний гнались за ним, пристроившись тяжким прицепом к поезду. В Дании платформа перрона встречала мужчину своей пустотой и негостеприимностью. Здесь его никто даже думать не думал ждать, не говоря уже о том, чтобы хоть одна живая душа поднялась в невообразимую рань, дабы встретить его. Из Финляндии его провожала неосознанно треклятая Изабель, а в Дании встречала холодная пустота, в которой он мечтает безмятежно раствориться. Он идет по платформе, чеканя шаг, тащит за собой полупустой потрепанный черный чемодан, в который только вчера на скорую руку закинул пару чистых и не очень шмоток из шкафа, которые хорошо если хоть раз в жизни на себя одевал. Найти бы выход с вокзала сначала, а потом уже думать о содержимом старого чемодана. Мимо с черепашьей скоростью проползают немногочисленные кофейни и закусочные. Засмотревшись на яркие неоновые вывески посреди зала ожидания, куда Филипп случайно попал, мужчина и не заметил, как ему почти насильно продали слабый, но недешевый кофе, в который закинули, кажется, половину годового запаса сахара. Он отпивает и морщится — черт, слишком уж сладко. Фил идет по вокзалу медленно, не глядя по сторонам. Он ни разу не был в Дании и никого отсюда не знал, никуда и ни к кому не торопился. Мужчина вполне мог бы гулять вот так до самого позднего часа, в итоге заблудившись в незнакомой стране. Он бы, наверное, так и сделал, если бы не ломящая и вечно напоминающая о себе усталость, усугубляющаяся шумом катящегося сзади чемодана. Перспектива ходить до ночи с чемоданом в одной руке и мобильным телефоном с навигатором в другой Филиппа не прельщала совершенно. Именно по этой простой причине, а не еще по какой, он выходит из здания вокзала и, так же чеканя шаг, бредет по улице, не особо внимательно глядя по сторонам в поисках отеля. Незнакомые здания и снующие перед самым носом экскурсоводы, во все горло выкрикивающие на ломанном английском смешные цены своих туров. Фил делает вид, что он не знает английский. На глаза попадается не особо примечательная постройка — трехзвездочный отель с заковыристым названием, которое ни то, что запомнить, — прочесть казалось непосильным трудом. Он направляется к нему. Мужчина из обслуживающего персонала сразу подскакивает к нему — больше заселяющихся нет. Мужчина этот быстро что-то лепечет на родном языке, но тут же смекнув, что гость не в силах разобрать и слова, начал говорить куда медленнее и на английском — безотказно рабочая тактика во всей Европе. Даже не стараясь вслушиваться в слова тараторящего работника, Филипп сухо и по делу говорит 'Room for one, everyday payment. Fast'. Мужчина глянул на него немного обиженно, будто Фил сейчас предал все его надежды или, и того хуже, разом лишил всех родных и близких, крыши над головой и последних копеек в и без того дырявом кармане. Работник, не выпуская чемодан Филиппа из рук, но уже даже не стараясь делать вид дружелюбно настроенного человека, проводит Фила к стойке администрации. Там мужчине без долгих и никому не нужных эпитетов выдают номер, зарегестрированный на его фамилию. К счастью, вся процедура заселения длилась от силы минут пятнадцать, и Фил не успел устать и начать мысленно проклинать весь род человеческий и его прородителя. В номере было неуютно, что, в принципе, мужчину совсем не удивило. Что еще следовало ожидать от первого попавшегося на глаза трехзвездочного датского отеля? Благо, если тут хоть кормить нормально будут. Хотя, датские кухарки это вам не Изабель, которая любое блюдо приготовит так, словно вы вызвали самого лучшего в мира шеф-повара на дом. Фил в который раз за день чертыхается, поймав самого же себя с поличным на мыслях о жене. Похоже, в ней во сто крат больше плюсов, чем минусов. Да мужчина бы даже спорить не стал и, вопреки своим собственным убеждениям, отполировал бы лицо каждому, кто посмел бы в его присутствии хоть единым словечком нелестно отозваться о его избраннице. Но все равно, что-то было не то в ней. Во всей его жизни было что-то не то, но он упорно отказывался понимать и принимать то, что таилось под самым носом. Филипп обессиленно падает на твердую и звенящую старыми и негодными пружинами кровать, на которой до него спали тысячи и тысячи приезжих, что, так же, как и он сам, совершенно случайно наткнулись на этот отель, выйдя из здания вокзала. Он не знал, было ему холодно или жарко, уютно или омерзительно, скучно или весело. Наверное, это было нечто средним. Он находился в том самом подвешенном состоянии, которое на дух не переносил. А как еще прикажете себя чувствовать, когда вы абсолютно спонтанно приехали в незнакомую страну без знания языка; заселились в первый попавшийся на глаза отель, не глядя даже на суточные цены на одноместный номер; совершенно не имея планов на ближайшее будущее. В одном из карманов настойчиво вибрирует телефон. Благо, он хоть роуминг подключил, хотя изначально и отвергал эту идею. Он ведь сбегает, черт возьми, какая связь с оставшимися в Финляндии? Филипп нехотя снимает блокировку с экрана и тут же видит миллионы и миллионы сообщений от жены, которая, собственно, так у него в контактной книге и подписана — он не отличался особой изобретательностью. Он даже не открывает диалог, чтобы даже случайно одним глазком не подглядеть сообщения Изабель. На кой черт это все ему сдалось, если образ жены и так постоянно в голове, словно его клеймили два года назад, и избавиться от этого он ну никак не может. Я думал умолчать о том, что клеймили именем Изабель его собственный паспорт, но это сравнение так и просится быть показанным. Филипп отложил от себя мобильный куда подальше, одновременно отключая передачу данных и мобильную сеть, чтобы его наверняка никто не потревожил, пока он в Дании. Потом опомнился, подключился к отельному вай-фаю — благо, хоть он тут был, — и вбил в строку поиска исчерпывающее 'Достопримечательности Дании'. Как и ожидалось — куча парков развлечений, таких объектов культурного наследия как церкви, соборы, театры, замки и скульптуры. Однако в этой яркой на картинках из интернета стране Филипп чувствовал себя не в своей тарелке, особенно если учитывать то расположение духа, в котором он в нее прибыл. В общем и целом, желания ходить туда-сюда по городу у Фила не возникало совершенно. Хотя, не он ли раздумывал о том, что неплохо было бы заблудиться среди тысяч и тысяч домов как-нибудь ночью. Да так, чтобы не то, что не знать, как дойти обратно до отеля, чье название он так и не запомнил (а это, попрошу обратить внимание, очень бы помогло в такой ситуации), а так, чтобы не быть на все сто процентов уверенным в том, что ты все еще в том городе, в который изначально прибыл. Хотя, наверное, эту идею не стоит забрасывать с концами. Так, позабыть на время и оставить на 'потом', когда самочувствие станет чуть лучше. Фил снова открывает заметки и пишет всего пару строк: 'шестнадцатое июля. около пяти часов вечера. <прости за все и, ради бога, перестань мне сниться.>' Снова оставляет заметку без названия и придумывает до ужаса сложный пароль, который сам вряд-ли когда-нибудь в силах будет вспомнить. Может, это и к лучшему. Кто знает? Первая ночь, как, в принципе, и вся последующая неделя, прошла не особо уютно. Включишь кондиционер — холодно до стучащих зубов, выключишь — жарко до выступающего на лбу и шее пота. С одеялом повторялась та же история. Из номера Фил не выходил совсем, предпочитая вести образ жизни обособленного отшельника. Он просто курил в кровати, строго-настрого запрещая горничной заходить к себе и что-то трогать. Наверное, проще было бы снять апартаменты где-нибудь в провинции и жить по расписанию и мановению своих биологических часов, но нет же. Уже все, поселился в отеле, где кормят помоями и заселяют в одиночные камеры строгого режима. После полудня телефон снова стал вибрировать как бешеный, словно ещё чуть-чуть — и взорвется к черту, являя взору Фила новые и новые сообщения от жены. Она скучала по нему невозможно — это ясно как божий день, ибо, несмотря на занятость обоих на работе и прочие радости жизни, они всегда проводили бок о бок достаточно времени, чтобы свыкнуться с подобным укладом существования. А сейчас они по разные берега реки, которая называется жизнью. Нет-нет, о разводе Филипп даже не думает. По крайней мере, пока что. Он старается размышлять типично и стереотипно — так, как большинство. Живут же люди по двадцать, а, бывает, и того больше, лет вместе. Так в чем кроется его собственная проблема обусловленная непереносимостью всего привычного и въевшего тысячью игол под кожу? Плыли ведь эти иглы по венам и год, и два года назад. В какой момент все пошло под ощутимый такой откос? Возможно, именно в тот момент, когда он впервые увидел, как Изабель плачет над разбитой кружкой. Она тогда весь день напролет убиралась в их с Филиппом квартире, пока тот лежал посреди зимы со страшнейшей ангиной, которая даже вздохнуть нормально не давала, потому в тот раз он не сумел помочь жене. Изабель убирала грязную одежду и посуду, загружала уже сотый раз мною упомянутую стиралку, беспорядочно бегая по квартире и еще каким-то невообразимым чудом успевая следить за состоянием больного мужа. Она мыла кружку за кружкой, затем в чистых заваривая горячий чай с малиной, а грязные забирала и мыла. Спустя два часа таких вот перебеганий с одного места на другое и непрекращающейся уборки женщина уронила одну единственную кружку, неаккуратным движением разбив ее вдребезги и на мелкие куски. Вроде бы такая несусветная мелочь, но, убрав все осколки до единого, она впервые за день села на место и уткнулась взглядом в стену, обтянутую бежево-золотыми обоями, которые они с Филом выбирали вместе, когда затеяли капитальный ремонт. А потом на щеке Изабель одна за другой стали появляться еле заметные дорожки от слез, которые даже спустя минуту все никак не желали останавливаться. Фил тогда кое-как встал с постели, предварительно выпутавшись из заботливо воссозданного женой кокона одеял, пледов и кое-где даже полотенец и шарфов, и обнял Изабель. Молча, чтобы просто дать почувствовать свое присутствие. Филиппу тогда подумалось, что она не впервые так плачет: научилась же, бесслышно, чтобы не расстраивать мужа и каждодневно названивающую мать. А теперь все, иглы разрослись до размера копий и, отравляя смертельным ядом на своем отрие, вспарывали вены, чтоб уж наверняка. И избавиться от всего этого безобразия казалось чем-то сверх человеческих возможностей. Однако осознал, что бежал он, в первую очередь, не от жены, а от себя самого, Филипп только тогда, когда, в конце концов, собрался с духом и силами и за раз прочел все сообщения Изабель. Они были от первого и до последнего слова, словно спицами, пронизаны какой-то фантомной печалью и тоской, которой ни конца ни края. Он тяжело вздыхает — закончился весь запас сигарет, которые он взял с собой в поезд. Волей или неволей придется выбраться из комка душащих удавкой мыслей и выйти наружу, где свет, люди, машины и много-много звуков. Однако утешало Фила то, что ближайший круглосуточный магазинчик находился буквально возле входа в отель, где он заселился с багажом мыслей и нерешенных проблем, пары футболок и джинсов. В кошельке всего пара копеек и считанное количество оставшихся от зарплаты евро — все остальное он потратил на отель и отложил на билет обратно, а на душе кошки скребут, жалобно-жалобно что-то мяукая на своем кошачьем наречии. Фил заходит в магазинчик, где, по классике туристического жанра, куда больше сувениров, чем чего-то съедобного или необходимого. Он бесцельно бредет мимо холодильников с мороженым, многочисленных стоек со сладостями в чрезмерно ярких обертках, привлекающих внимание детей. Филипп ничего не искал — просто смотрел, на что можно спустить оставшиеся деньги. Жаль, что в отеле сигаретами не кормят. Он смотрит по сторонам, и взгляд как-то сам падает на бутылки разномастного пива и чего в разы крепче, сушеную рыбу, чипсы и прочее, из чего типичный мужчина легко сваяет греющий его душу ужин. Пива не хотелось, рыбки, собственно, тоже. Так ничего и не найдя себе по душе, он идет к кассе, за которой уже безбожно клюет носом продавец. Фил хотел бы сохранить покой бедного человека, который и так день за днем, час за часом обслуживает тысячи людей, но курить хотелось больше. Он несколько раз повторяет сухое и формальное 'Excuse me', от чего продавец подскакивает, словно от какого пушечного выстрела и, сотню раз извинившись, предлагает посетителю свои услуги. Фил же на задушевные разговоры не настроен, потому так же сухо просит продать ему пару пачек любимых сигарет. Продавец даже не просит предъявить паспорт, как это делает давно знакомая продавщица в Финляндии, с чего постоянно смеется Изабель. Вернувшись обратно в номер отеля, откуда вышел за сигаретами, Фил обнаружил на телефоне еще одну кучу непрочитанных сообщений от контакта, подписанного 'жена'. И снова он даже не подумал открыть диалог и прочесть хоть словечко. На кой черт, когда он даже не знает, что с ними будет дальше и будут ли вообще 'они'? Он не хочет давать Изабель какие-то надежды, которые могут возникнуть у нее при одном лишь взгляде на значок 'прочитано'. Пусть лучше думает, что у мужа нет интернета, сети и прочего, что он не способен ответить. По приезде Филипп не скажет Изабель, что еще в Финляндии подключил роуминг, позже видя и слыша все пришедшие от нее сообщения. Скуривая сигарету за сигаретой Фил размышляет о своем будущем, ведь настоящее всегда именно им и чревато. Однако мысли разбегались точно так же, как разлетаются напуганные детским визгом голуби с тротуара. Покамест Филипп был уверен в том, что чувствует себя — что тут, что дома — не в своей тарелке, но уезжать он не собирается в ближайшее время точно. Он вернется только тогда, когда ему хоть капля из того, что он чувствует сейчас, станет ясна. Филипп стоит на улице города, честно пытаясь вспомнить, как вообще вышел из отеля. Тут слишком шумно — играют уличные музыканты. Со всех сторон, на которые только можно было указать пальцем, доносились рваные и беспорядочные мелодии, мешаясь и превращаясь в воистину адские звуки. Наверное, выйти погулять среди ночи было не лучшей его идеей. Фил уже сто раз успел привыкнуть к поддувающему кондиционеру в комнате, скрипящей кровати и прокуренным стенам, за которые по выселению у него точно потребуют немаленький штраф. Он шагает размеренно, почти не глядя по сторонам, хотя еще неделю назад обещал себе вести себя типично и стереотипно: посетить пару-другую достопримечательностей, быть может, даже съездить на какую экскурсию, чтобы не сидеть безвылазно в номере. Однако сейчас это было единственным, в чем мужчина нуждался, хоть и хотел сидеть в одиночестве меньше всего на свете. Ему нужно, буквально необходимо было найти что-то, что могло бы окрылить его до звездочек перед глазами и резко зажигающейся время от времени лампочки где-то над головой. Своеобразная такая цель, чтобы потом было легче встретиться лицом к лицу со своим внутренним 'я', с которым ему предстоит далеко не один неприятный разговор. Фил сворачивает на незнакомую улицу, почти неосвещенную желтоватыми фонарями. Хотя, тут каждая улица, каждое название на указателе не были знакомы. Мужчина решил сослаться на то, что сюда его завела сама судьба. Без какого-либо скрытого смысла или подобающего итога. Просто чтобы оправдаться перед самим собой. Во дворах, куда он случайно зашел, было потише и спокойнее. Это уже радовало неимоверно. Что вообще в этом мире может быть лучше тишины и спокойствия, когда тебе смертельно важно подумать о чем-то глубоком и не терпящем отлагательств? Наверное, разве что само желание думать, а не удручающее понимание обязательности размышлений. Фил буквально притягивал себя за уши. И притянул. Наверное, вопреки своим ранишним словам о том, что в этой истории мы с вами просто наблюдатели, мне, да и, собственно, вам тоже, будет сподручнее, если я расскажу о мыслях запутавшегося Филиппа спокойно и размеренно, в хронологическом порядке, а не в том темпе, в котором они роились в голове бедного Фила. Что вообще с ним происходит? На этот вопрос сам себе Филипп ответил очень и очень емко — он устал. А, собственно, от чего он устал? Ведь сам же в глубине души осознает, что и монотонность приглушенно-желтых стен, и механические голоса коллег, родственников и соседей, и давящее с какой-то нечеловеческой силой финское неба — всего лишь отговорки. Надо бы копнуть порядком глубже, однако Филипп банально боится копаться в себе. Кто знает, какие скелеты прячутся от света разума в его внутренеем шкафу? Но, как ни крути, он уезжал со стойким и непоколебимым решением все определить и расставить по полочкам, а затягивать свои решения на несколько лет он не собирался совершенно. Это даже звучит смешно. Фил обессиленно прячет лицо в ладони, словно вот-вот заплачет от осознания собственной беспомощности в таком простом на первый взгляд вопросе. — Эй, парень, — послышался где-то рядом грубоватый женский голос, в чьем исполнении английская речь звучала как-то исконно неправильно и немного чудно. Филипп не спешит подниматься — настолько его голова стала тяжела, когда на нее в одночасье обрушился весь тяжкий груз неутешительных дум. Он слышит, как обладательница голоса подошла, заметно шаркая, словно плоховато держалась на ногах, а потом и вовсе присела рядом. — Рассказывай, что у тебя стряслось, — говорит она, когда Фил наконец-то поднимает голову. — Или в английском не шаришь… Она, не дожидаясь ответа и предварительно сделав глоток пива, продолжает говорить какую-то, очевидно, пьяную ересь. — Эх, ясно, приезжий какой. Ну, и черт с тобой. Раз не понимаешь английского, то просто посиди и послушай, с тебя не убудет. Филипп усмехнулся, думая, что, наверное, это даже к лучшему — притворяться не смыслящим в английском. У него это, как вдруг оказалось, получается превосходно. Дания, черт возьми, заставляет его познавать новые берега. А самое смешное в этой ситуации именно то, что Филипп является учителем английского в одном из финских вузов. — Знаешь, что, — усмехается девушка в ответ Филу, — мы вот с мужем развелись неделю назад. Сначала так плевать было, а сейчас… — она многозначительно смотрит на бутылку в своих руках. — Не первая ведь за сегодня. И не вторая. Филипп про себя отметил, что, судя по ее походке и голосу, хорошо, если вообще десятая, однако вслух предпочитает ничего не говорить. Все же, девушка считает его обычным туристом черт знает откуда, да еще и без знания общеизвестного языка. Почему бы не подыграть? — Он работал постоянно в этом своем злосчастном офисе, черт бы его побрал, уставал сильно. А я, понимаешь, сама истеричка та ещё… Конечно не понимаешь, чего это я. Но не в этом суть. Это ведь второе мое замужество было. Первый муж от передоза умер, а этот не выдержал просто, — она снова отпивает пива, а потом, снова глянув на Фила расфокусированными и сильно накрашенными глазами, жестом попросила дать прикурить — видимо, заметила лежащую рядом уже полупустую пачку. — Я ж атмосферу нагнетала постоянно. Все мне не нравилось: и муж вечно занят, и в квартире бардак как на свалке, и интерьер квартиры, видите ли, не такой, — она тяжело вздохнула, затянувшись протянутой в немом молчании Филиппом сигаретой. — Дура ж. А сейчас вот пью как не в себя, будто помогает, — девушка отчего-то морщится. — Фигня это все. Только иллюзия счастья. — Неприятная ситуация, — говорит Фил, и только спустя секунду понимает, что он, вообще-то притворялся 'не шарящим в английском'. Девушка посмотрела на него как-то нехорошо, а потом расхохоталась. Да, наверное, Фил сам бы посмеялся с такой ситуации, глядя на нее от третьего лица. Но сейчас ему было как-то неудобно перед девушкой, которая, не зная всех нюансов, оголила перед ним душу. И, судя по всему, по его лицу хорошо было видно его внутренне смятение, приправленное праведным стыдом, ибо девушка, фамильярно пихнув его в плечо, выдала: — Да все в порядке, не парься, — потом затянулась. — Так, все же, расскажешь, что там у тебя на душе? Вижу же, что кислый какой-то. — От жены вот в Данию уехал. Осточертело мне это все, хоть вешайся, — недолго думая отвечает Фил на удивление искренне и свободно. А что ему, собственно говоря, терять? Он эту девушку, сто из ста, никогда больше в своей жизни не увидит. Они поговорят каждый о своем горе, а потом разойдутся как в море корабли. Можно все-все выложить, хоть как-то облегчить свой собственный груз, спихнув незначительную частичку на плечи собеседника на одну ночь. — А долго вы вместе? — Вместе пять лет, женаты только два, — тяжело вздохнув отвечает Филипп, а потом в его голове проносится это местами верное 'А и хрен с ним', и он решает, как собеседница до этого, выложить все-все как на духу. — Это все так сложно. Я ее, вроде, люблю, но все равно что-то не так. Ее словно подменили: ласковая была, совершенный ангел, а теперь… — он зеркалит недавний жест собеседницы, усмехаясь. И в усмешке этой логический конец предложения с заключённым в нем множеством невысказанных, но очень искренних слов. — Ой, — девушка морщится, — любишь ты ее. Даже не сомневайся. — С чего ты взяла? — влив в свои слова максимальное количество скептицизма спрашивает Фил. — Да проще некуда! — смеется девушка. — Доказать? Фил кивает, а недавняя собеседница, чье имя он даже не знает, в секунду оказывается в считанных миллиметрах от его лица, а потом и вовсе целует. Смазанно, неаккуратно и спешно, совсем без чувств (совсем не как Изабель). — Спорим на три бутылки пива, о ней сейчас подумал? — с неискренним смешком спрашивает девушка, отлипая от Фила. Такого мужчина точно не ожидал, но… Что удивительно, девушка, хоть и была пьяна до одури, так же до одури права. — Веди в магазин, — по-доброму усмехается Фил, с трудом грязнорабочего вставая с пригретого уже камня. Девушка рассмеялась, но встала следом и пошла, кажется, вообще куда глаза глядят, но вскоре они вдвоем дошли до магазина, в котором Фил, ожидаемо, проставился незнакомке на пиво. — А если совсем серьёзно, — тянет девушка, откупоривая буквально даром доставшуюся бутылку, — не знаю и знать не хочу, что у вас там за дерьмо происходит, но о разводе даже не думай. Раз выбрал ее среди всех остальных, так уж будь добр быть верным своему выбору до победного конца. Все решаемо. Обсуди там с ней все по-дружески по-супружески, и разберись с собой. А то, видишь меня, да. Оба такими станете, а я, поверь, парень, не лучший пример для подражания. — Да уж, — как-то сухо смеется Фил, — спасибо. И… Доброй ночи? — Ага, как же, — саркастно тянет незнакомка, — доброй. И, кстати, спасибо за пиво. Она отсалютовала ему бутылкой, слегка перевернув ее, из-за чего добрая половина пива вылилась на и без того грязный асфальт, и своей нетвердой качающейся походкой направилась в противоположную от отеля, в котором поселился Филипп, сторону, изредка посмеиваясь с чего-то, наверное, до ужаса смешного. Фил закатил глаза, разворачиваясь и, в свою очередь, шагая к себе. Может, она и права, и он любит Изабель. Но что тогда пошло не так? Когда и по какой причине все пошло под откос, разбрасывая мужа с женой в разные стороны бытия? После разговора с забавной алкоголичкой думать стало как-то легче, что-ли, ибо теперь Фил понимал и очень хорошо осознавал одну простую донельзя вещь — он не любит свою жену, он к ней привык, а все остальное, как и сказала забавная незнакомка, вполне решаемо. Сейчас Филипп даже не знал, почему так легко прогнулся под обстоятельствами и усомнился в них с Изабель. Почему сбежал как последний трус, когда можно было просто-напросто пошевелить языком и все наладить или, хотя бы, пустить на самотек. Ведь семья, а именно это Филипп с Изабель старались построить в течение двух лет супружеской жизни, это не просто штамп в паспорте, общая квартира и, если повезет и захочется, дети. Это куда глобальнее и труднее, но приятнее. Семья для Филиппа — это что-то инопланетно прекрасное, когда два сердца бьются в унисон друг другу, а при взгляде в ставшие родными глаза супруга замирают на долю секунды. Семья для Филиппа — это духовная связь на высшем уровне, это любовь и внеземная забота. Словом — все самое лучшее и крепкое, что только возможно было бы придумать. И самое больное, чего можно лишиться. Он даже где-то когда-то вычитал, что правильно построенная семья покрепче гранита будет. Хотя, где тот неоспоримый гарант, что по приезде обратно в Финляндию на поезд до которой он даже не купил билет, все пойдёт как по маслу? Почему это Фил так уверен, что сможет высказать ждущей его днями и ночами жене все, что успел и успеет надумать за это время, учитывая тот факт, что он и сообщения ее прочитать элементарно не в силах. И снова мужчина собирается использовать для рвущих душу на мельчайшие кусочки размышлений свой излюбленный способ, верное средство — запароленные заметки, воспоминания о поролях которых давно и безвозвратно утеряны где-то в омуте мыслей их творца. 'двадцать шестое июля. без десяти девять вечера. меня поцеловала пьяная девушка, чтобы доказать, что я люблю изабель. глупости какие, но ведь правда люблю. ведь так? или привык уже… наверное, через месяц стоит вернуться обратно. а еще неплохо было бы разобрать все, расставить, как говорится, все точки над 'и'. сколько уже себе обещаю, но все никак. слишком трудно'. А мысли и правда жглись, словно под чьим-то невзрачным давлением расплавились и теперь оставляли ожоги на подкорке сознания. Вдохновение и некая окрыленность, которую Филипп так искал вдали от дома, от разговора с уличной алкоголичкой быстро прошли, оставив после себя осевший белесым пеплом осадок, который першил в горле, застилал глаза и забивался в горло, пачкал руки. Мужчина чувствовал себя испачканным. Его целовала не Изабель. И совсем не важно, по какой именно причине и с какой конечной целью — его губ касалась не она, этого достаточно. Сейчас бы забыться под действием чего-то: хоть алкоголя, хоть длительного и беспробудного сна. Все что угодно, лишь бы тело и, в особенности, голову не разрывало тысячами бабочек, которые, вылупившись из куколки, ищут столь желанную свободу. Когда Филипп засыпает, он даже и не думает о том, что проснется от тяжких дум через целых полтора месяца. 'десятое сентября, — писал он в своих обажаемых заметках, — почти пять утра. я, наконец, еду к изабель. знать бы, правда, как она отреагирует, когда я войду в квартиру спустя почти целых два месяца. не выгнала бы только, честное слово. а в поезде, как и тогда, курить нельзя. глупые же люди. если кто-то хочет покурить, он придумает, как это сделать'. Заканчивая строчить предложение Фил, как и на пути в Данию, изредка посматривал на знак на стене, который ему совсем не нравился, при этом стряхивая пепел от сигареты на многострадальный ковер. Затем растирает носком повидавших виды кроссовок, кое-где побитых жизнью и хозяином, — чтобы не так очевидно нарушать запреты. В нем снова было пусто, словно в старом колодце с давно высохшей живительной водой. Сколько бы Филипп не пытался разобраться в себе, это у него получалось, мягко говоря, скверно. Все, чего он добился — это понимание и принятие своих прозрачной любви и эфимерной привязанности к жене. С остальными несностями, рыстекающимися по жилам белым туманом, ему справиться не удалось. Он ехал мимо чьих-то снов, грез и терзаний, которые прячутся за горящими желтым окнами однотипных многоэтажек. Он ехал и даже мог наблюдать, но сам почувствовать так и не смог, сколько бы не пытался. Наверное, такое развитие событий было уготовано ему судьбой. А как иначе объяснить все то, что произошло? Нет, бесспорно, я мог бы сейчас поразмышлять на тему психологии или, и того хуже, философии, но, прошу вас, согласитесь, куда проще все постигшие нас несчастья списать на злобный рок судьбы. В голове бардак и полнейшая неразбериха, а одежда вновь пропахла сигаретным дымом, неприятно забивающимся в ноздри и куда поглубже, пропитывая собой все естество. И курить-то уже не хотелось, но рука сама собой вновь и вновь тянулась за очередной сигаретой, словно в сигаретах этих спасение от всех разочарований жизни. Иногда Фил думает, что, наверное, напрасно он женился. Жил бы себе и дальше жизнью отшельника, работал бы в вузе, имел хорошие отношения с коллегами и учениками, не парился бы о порядке в квартире. Но теперь, когда у него на сердце появилось клеймо, очень похожее на штамп в паспорте, он, наверное, больше не сможет жить на свободе. По крайней мере, в иллюзорной ее версии. Поезд уносит его в немного ржавый и выжженный дотла сентябрь, где, спустя энное количество рельсов и часов, которые он считает скуренными сигаретами, он без капли тепла в душе обнимет жену. Глаза его будут пустыми и с оттенком халатности какой-то, небрежности. А душа будет покрыта толстым слоем пепла — это все, что осталось от 'них'.