Не все псы попадают в рай.

Мелло просыпается, шумно втягивая воздух, и, оглянувшись, устало откидывается на подушку. Уже около полудня, а такой желанный вчера сон так и не принес облегчения. Он лег поздно — вчера, а точнее, уже сегодня, Мелло читал вырезки из газет по поводу серийного убийцы, дело по которому пришло пару дней назад. Вырезок было много, версий тоже. А разгадка была всего одна, и Мелло даже в беспокойном сне пытался догнать ее. Во сне он выстрелил разгадке в спину, чуть обтянутую белым хлопком. Он с наслаждением наблюдал, как по рубашке расползается кровавое пятно, но в закоулке сознания билась мысль, что — ошибся. И снова — упустил. Вырезки падают с неба, как листья в ноябре, а Ниа встает, не обращая внимания на кровь и пулю внутри, поднимает с земли мокрую газету и смеется. Мелло просыпается в холодном поту. В его реальности услышать смех Ниа — невозможно. И слава богу, думает Мелло, свешивая ноги с кровати и одевает черный свитер. Мелло ненавидит зиму и может объяснить это простейшей логической цепочкой. Зима — белый — холод-снег -Ниа. К этому имени припаивается только звено «ненависть» и круг замыкается. За окном сыпет, и солнце слишком яркое в отражении белых кристалликов. — Ты чего? — спрашивает вошедший в комнату Мэтт. Он только что из душа, на нем нет рубашки, и Мелло зябко ежится, разглядывая обнаженное тело. Никакого возбуждения в нем не возникает. Друг трясет головой как собака, разбрызгивая капли по комнате. В нем вообще много собачьего. Взгляд, преданность, привычка трясти волосами и кусать Мелло за загривок, когда Мэтт его трахает. — Кошмар приснился, — говорит Мелло, отворачиваясь, смотрит на пыльный экран телевизора, — Оденься, а? Простынешь. — Волнуешься? — довольно ухмыляется Мэтт. — Или может, что-то еще? — и подмигивает. — Не надейся. Мэтт выходит, понурив голову. И снова в нем проскальзывает это неуловимое, животное — еще бы хвост ему, который сейчас он бы обязательно поджал — вообще картинка. Иногда Мелло задумывается над тем, что псине нужно хоть изредка показывать зубы. Мэтт раздражал своей покорностью. На кухне гремят чашки. Они живут вместе около полугода, как-то незаметно превратившись из верных друзей в таких же верных любовников. Впрочем, не от большой любви, а от регулярных физиологических потребностей и неимения никого больше под рукой. По крайней мере, с Мелло было именно так. Мэтт — он замечательный, всегда думает Мелло. Он столько раз вытаскивал его из всякого дерьма, в детстве за проказы в Доме Вамми, что сейчас, когда проблемы стали посерьезнее, чем порка и ночь в углу. Мэтт всегда готов прикрыть Мелло от пуль, и в конце концов, думает Мелло, такая смерть его и настигнет. Мэтт прекрасный любовник. Он знает все привычки Мелло до мелочей, знает, что лишний раз лучше промолчать — с Мелло пословица про золото действует всегда на сто процентов. Знает, как завести его так, куда нажать и где погладить, чтобы Мелло сломался и застонал. Знает, что по утрам Мелло не пьет кофе, а съедает кусочек шоколада и отправляется на задание. С ним очень удобно, с Мэттом. И скучно, до тошноты. Наверное, Мэтт тоже это чувствует, но почему-то никуда не уходит. Разве что на кухню, чай готовить. Мелло залезает на подоконник, открывает окно, ежась от холода, и берет мятую, ни на что не похожую пачку — как в заднице побывала ей-богу. Достает последнюю сигарету. Только он собирается закурить, как в комнату заходит Мэтт. Черт. Какой же он…вездесущий, что ли. — Я тебе шоколад принес, — Мэтт забирается рядом. — Спасибо. Они недолго молчат. — Ты стонал ночью, — говорит Мэтт вроде бы ни к чему, но ведь всегда ощущаешь приближение того-самого, что вот сейчас будет скандал или серьезный разговор — и в животе щекочет нехорошо, будто ползает что, отнюдь не бабочки. Мелло почувствовал это, как только Мэтт сел рядом. — А ты храпел. Я же тебе ничего не говорю. — Сейчас говоришь. — О*ебись. — Ты стонал «Ниа, Ниа». Прямо как в приюте раньше, — невозмутимо продолжает друг, сверкнув глазами из-под рыжей челки. — Я слышал всегда. У Мэтта нехорошая привычка — улыбаться, когда ему плохо. Это раздражает. Мелло считает это лицемерием. Мелло молчит. Не то, чтобы ему очень стыдно, просто сказать нечего. — Ты же его хочешь, правда? Всегда хотел. — Да. И что? — А трахаешь меня. Забавно. — Да почему… Иногда и ты меня, — Мелло пытается улыбнуться, но как у Мэтта у него не получается. Выходит гримаса, маска. Он смотрит на их отражение в зеркале и ежится. Не от холода, от отвращения. — Тяжело наверное, не получать то, что хочется? Для Мелло это — как удар под дых, прямо в солнечное сплетение. Мэтт под*ебывает, напоминает, кто всегда первый, а кто второй, хотя знает, что эта тема запретная. Мэтт скалится. Псы терпеть не могут, когда их Хозяева заводят других щенков. Он толкает Мелло и прижимает к холодному стеклу спиной, торопливо расстегивая брюки. — На меня смотри. На меня. — Мэтт не умеет приказывать и Мелло отворачивается, чувствуя грубые пальцы под хлопком трусов. Друг стягивает с него штаны резко, дергает вниз вместе с трусами, и кожа бедер покрывается мурашками от мороза. Мелло чувствует на своей щеке рыжие волосы, больше похожие на лохматую шерсть. Он стонет от боли, когда Мэтт вгоняет в него два пальца, влажных от слюны. И ощущает сильный укус в шею. Наверняка будет гематома. — Доказываешь, да? — злобно шипит Мелло, — Собственность помечаешь? — Ты мой все равно, — Мэтт кусает еще раз, уже с другой стороны. И входит в него, разом и до конца, отчего пятки Мелло вжимаются в его поясницу. Он двигается медленно, размеренно, давая другу прочувствовать каждый сантиметр, входящий в него. Мелло возбуждается — поневоле, то ли от того что член упирается в упругий живот, то ли оттого, что Мэтт хорошо знает, под каким углом входить, чтобы его любовник видел звезды в январское утро. Мелло хочется, чтобы это кончилось быстрее. Не только секс, а вообще все, но решает проблемы по мере их поступления — воскрешает в сознании ненавистный образ Ниа, платиновые кудряшки, бледную кожу, вечно большие пижамы… Мэтт двигается, рвано выдыхая, а Мелло стонет, его воспоминания заливает белым. Мэтт кончает быстро, хватаясь за желтые волосы любовника. Он пытается мокро поцеловать Мелло, но он отворачивается, и губы скользят по щеке. Мелло кончает, глядя на белый снег. — Сигарету верни? — Что? — Мелло курит последнюю из пачки, выдыхая дым в потолок. Вот будто и не было ничего. — Да ничего, — Мэтт лающе кашляет, и Мелло его щемящее жалко. Не сильно, но так, самую капельку. — Ничего, б*ядь. Знаешь, ты у меня нормальную жизнь отнял. Приручил так, что я без тебя не смогу, как ни старался бы! Мелло впервые видит такой спектр эмоций на лице друга. Впервые слышит такие слова. И его топит жгучее чувство вины и безысходности. — Ты меня забрал, понимаешь? Меня всего — я теперь не Мэйл Дживас, я не Мэтт, я теперь просто тот, кто рядом с Мелло. Вон тот слева, ага… Ты все забрал, все — будущее мое, сердце, черт, да ты мне даже право надеяться не оставил!!! Мелло молчит и дотрагивается до его пальцев. Извинятся — смысла нет. За такое не извиняются. Также как и прежде чем влюбиться, не спрашивают разрешения. — Поэтому…- у Мэтта срывается голос, — поэтому, б*ядь, сигарету хотя бы верни. Мэтт курит, выдыхая клочковатый дым. Его глаза сухие и остекленевшие. Он больше не улыбается. Где-то в конце улицы эхом раздается собачий лай. THE FIN