Мир в огне

      Его привезли рано утром.        Полицейская машина остановилась возле старого здания с облупленной бежевой краской и железной черной дверью. За высоким забором было совершенно пустынно, ни души вокруг, только пожилая женщина с конским хвостом светло-русых волос стояла у калитки с черной папкой в руках. Её Сережа разглядывать не стал, быстро переключил своё внимание на голые деревья и кустарники во внутреннем дворе, выглядели они весьма жутко. Дядя Костя осторожно коснулся острой коленки мальчика, оповещая о том, что нужно выходить, но выходить ему не хотелось. В машине было тепло, работала печка, тихо играли старенькие песни Кипелова, а там снаружи было холодно, зима вступала в свои права, не щадя никого, и тетка с конским хвостом не внушала доверия ребёнку, наоборот, пугала ещё больше. — Идем… — мужчина извиняюще улыбнулся и открыл дверь машины.       Сережа с тяжелым вздохом все же вышел с полицейского «бобика», как называл машину напарник дяди Кости. На улице и правда было прохладно, и его зимняя курточка мало чем помогала. Щеки заалели за пару секунд, нос тоже покраснел, и мальчик постарался согреть его в ладошках, но вредный мороз покалывал пальчики, заставляя их неметь, и руки пришлось спрятать в рукавах куртенки. — Что-то он какой-то мелкий для семилетки…. — заметила женщина. Голос у нее был сухой, неприятный и резал по ушам. Она сама стояла в тёплой чёрной шубе и в ватных штанах.       Сереже она не понравилась, но он лишь сильнее сжался под строгим взглядом и опустил голову как можно ниже. Может получится слиться со снегом? Мальчик тихонько хмыкнул, ведь такое точно невозможно. — Екатерина Григорьевна, вы пугаете ребёнка. — негромко возразил дяди Костя, пока его напарник вытаскивал из машины какие-то документы. — Костик, его дети здесь напугают сильнее… — легко отмахнулась женщина и подбоченилась, тыкнув пальцем в Разумовского. — Посмотри на него… Домашний совсем... Сразу видно, что из приличной семьи вышел... Они быстро в нем грушу для битья найдут. Мало мне тут разборок по-твоему? У него вещи свои есть, хоть? — Сгорели его вещи… Погорелец он. — звонко воскликнул дядя Федя, подходя ближе. — Подберем что-нибудь по размеру. — снова сухо кинула женщина, уже более внимательно осматривая мальчика. — Почему привёз сюда, а не в центр? Родственников не осталось? — В центре он уже побывал... Сделали запрос, но результатов нет... Не при ребенке об этом говорить... — сконфуженно промолвил полицейский.       Серёже дядя Костя нравился. Он был к нему добр и первый подошёл к замершему ребёнку в тот день.       Мальчик плохо помнит, что тогда произошло. Он смотрел, как из окон дома полыхало пламя, как оно отражалось на снегу, слышал, как верещала соседка-кошатница, выли сирены за спиной, люди о чем-то кричали и бежали в пламя, пока из шлангов пожарной машины лила вода. Всё это происходило вокруг него. Жизнь играла и бурлила, а он, замерев, стоял на месте и чувствовал себя лишним и покинутым, пока на его хрупкое детское плечо не упала рука майора Константина Грома. Тот присел на корточки возле ребёнка, внимательно оглядел с одной и с другой стороны, а потом спросил имя.       Серёжа только тогда понял, что все вокруг не сон, а жестокая реальность.       Сначала был детский центр «Аист». Две недели проживания там, поиск ближних родственников, постоянные допросы в присутствии дяди Кости и тётки из центра, а теперь его привезли сюда. Серёжа уже понял, что они никого не нашли, а если и нашли, то его просто не захотели забирать. Он, как ненужная вещь... Бесполезная игрушка, забытая на полках. Почему-то ему вспомнился облезлый и местами порванный жираф в углу игровой комнаты в садике. Он тоже был никому не нужен, и зашивать его тоже никто не хотел, оттого и не брали в руки. Серёже его было жалко, но Оленька Исаева пихала ему в руки другие игрушки, более красивые, а старый жираф только грустно косился одним своим глазом-пуговкой.       Серёжа мог бы сказать, что его все бросили, поплакаться об этом, если бы не одно но...       Птица всегда был рядом.       Сидел по ночам у холодной кровати в детском центре, успокаивающе поглаживая по спине, стоял рядом при допросе, руки сложив на острые детские плечи, держал за руку при редких прогулках по территории. Даже сейчас наворачивал круги вокруг полицейской машины, хвостом подметая снег и что-то бубня себе под нос. — Не замок, конечно, но и не развалины. Хотя, я не уверен, что здесь можно жить. — Птица раздражённо цокнул, подойдя к мальчику. — Только не ной. Мы должны создать хорошее впечатление.       Серёже здесь тоже не нравилось, и впечатление о себе он создавать никакое не хотел. Ему отчего-то казалось, что здесь он далеко не временно.       Его Ад только начинается.

***

      Серёжа захлебывается, судорожно пытаясь глотнуть спасительный кислород. Он уже не чувствует боли или холода, но ему мерзко от факта того, что его снова и снова макают лицом в унитаз, держа за рыжие волосы, и смеются над его слабостью. Детям не нравились его волосы, им вообще много, что не нравилось в нем: от внешнего вида до манеры поведения.       Серёжа мелкий, рыжий и слабый, весь в веснушках и слишком умный для семилетки. Он пахнет домашней выпечкой и любовью, от него все ещё чувствуется тепло маминых рук, глаза ещё не застелены злобой и обидой, а в сердце все ещё теплятся вера в чудеса и надежда на что-то светлое.       Серёжа чужой. Белая ворона в стае чёрных, злых и голодных. Его не принимают, и он не стремится быть принятым. Ему мерзко, страшно, одиноко. Он позволяет другим бить себя, издеваться над собой, позволяет себе ныть и плакать, вот только детский дом не любит слез и любого другого проявление слабости. Здесь действует тот же закон джунглей: либо ты, либо тебя. Стадное мнение, мышление, повадки, — Серёже все это чуждо. Он в себе личность видит. — Ты долго будешь это терпеть? — Птица рассматривает свои острые когти, облокачиваясь бёдрами на раковину.       Когти у него были длинные, чёрные, внушали страх и ужас. Глаза холодные, безжалостные. Поза обманчиво расслабленная.       Серёжа знал, что он ждёт разрешения. Выжидает терпимо, давая мальчику познать всю жестокость этого мира. Птица может взять его под контроль в любой момент, нанести удар обидчикам, забить до смерти, как собак. Но он наблюдает, раздражаясь слабостью ребёнка. Ему важно, чтобы Серёжа сам дал бразды правления в чужие руки.       Серёжа просто не хочет причинять кому-то боль. Он хочет найти друзей, причину жить, улыбаться снова. Он...       По этой причине они и разругались с Птицей в первый же день пребывания, когда к мальчику в столовой пристали трое ровесников, и существо предложило воткнуть вилку в глаз одному из них. Серёжа этого не хотел. Он был другого мнения, думал, что любой конфликт можно решить разговором, но местные обитатели не хотели разрешать проблему словами, они даже толком не могли объяснить свою ненависть к рыжему. — Они не оставят тебя в покое...— Сережу тянут за волосы от унитаза, оттаскивают к стене и окружают со всех сторон.       У него нос разбит, и левая скула наливается багровым пятном. Теперь ему больно, холодно и обидно, глаза щипят от воды, чувства смешиваются в темную палитру злости на свое бессилие. Серёжа пропускает удар в живот, не видит даже, кто бьёт, вскрикивает, закрывая лицо и голову руками. — Тебе нужно только попросить меня... Только пожелать... Скажи, чего ты хочешь, Серёж? Ты же хочешь, чтобы боль ушла? Чтобы все это закончилось? — голос Птицы обманчиво ласковый, но такой манящий и притягательный. Он сам делает первые шаги к примирению и к спасению.       Серёжа хочет отдаться в чужую власть. Нырнуть в омут небытия с головой.       Серёжа боится. Страх сковывает и душит, но от голоса Птицы забивается куда-то в глубь разума и забывается.       Серёжа сдаётся. Лично тянет дрожащий руки к тёмному силуэту, чувствует, как его прижимают к сильной пернатой груди, крепко обнимают. — Да... — а дальше его обволакивает темнота.       Сквозь пелену забытья и неведения он чувствует металлический запах крови.       Серёжа действительно не помнит, что произошло дальше в том злополучном туалете. Только разодранные костяшки все ещё болят и неприятно покалывают. Но как ни странно трогать его стали меньше, а если и находились смельчаки, то все повторялось по кругу: желанное забытье, терпкий, слегка сладковатый аромат крови, ноющая боль в костяшках и злющий Птица. Друг Серёжи вообще бесился и злился на протяжение всей их адаптационной недели в детском доме с ироничным названием «Надежда», и мальчик совершенно не понимал причины. К сожалению, это только Птица мог слышать его мысли, а наоборот это не работало.       В один из таких вечеров, когда детей собрали на общий просмотр телевизора, а Разумовский как всегда занял место в углу с альбомными листами и карандашами, Птица неожиданно подал голос, обращаясь куда-то в пустоту: — Почему больше не получается? — Что не получается? — Серёжа сразу встрепенулся и посмотрел на существо.       Стало до ужаса любопытно. У Птицы получалось все, и мальчик не знал ничего, чтобы у него не получалось. А тут такое откровение.       Существо нахмурилось, скривило губы и уставилось на Сережу своими золотистыми глазами, что переливались в свете гирлянд на окнах. — Вы, смертные, называете это колдовство. Так вот, я не понимаю, почему моё могущество в твоём теле не применяется больше. Это что? Была одноразовая акция? — Ты умеешь колдовать! — восторженно запищал ребёнок и тут же стих, когда на него уставилось несколько десятков глаз.       Кто-то даже покрутил у виска. Старшие ребята пригрозили кулаком, и только один мальчик, что сидел у окна, греясь у батареи, как-то не определённо хмыкнул и подсел ближе. Кажется, дети называли его Мальвиной.       Серёжа забился в угол и спрятал голову в коленях. Главное, чтобы не пристали, а не то кошмар первых дней повторится снова, если, конечно, Птица не пожелает избавить мальчика от этого. —Умею... Умел.. — существо, кажется, вообще ничего не смутило. — Не важно.       Он раздражённо закатил глаза и фыркнул. Серёжа заметил, как тот нахмурился, прикусил нижнюю губу и подпер кулаком подбородок, уперевшись тяжёлым взглядом в воспитательницу. Обычно после этого Птица кого-нибудь проклинал, но сейчас мальчик мог заметить его беспокойство. Неужели, это все из-за того, что он защищал Сережу? Это получается он виноват в проблеме Птицы? — Дурак? Не смей даже думать о таком. — Существо встрепенулось, лениво запуская когтистую руку в чужие рыжие волосы.       Волосы мальчика ему нравились. Он запускал руку в чужие рыжие пряди, утопая в их мягкости и шелковистости, когда злился, когда было скучно, слишком радостно, перебирая с ленцой, рассматривая блики света на них. Отчего-то подобная махинациях прочищала мозги и приводила мысли в порядок. Даже сейчас мальчик мог наблюдать, как расслабляется существо рядом, успокаиваясь и прикрывая глаза. На заднем фоне слышатся звонкие голоса героев мультфильмов и тихий шёпот детей.       Серёжа знает, Птица когда спокойный, может о чем-то интересном и сказочном рассказать. Он вообще очень много всего исторического знает и в мифологии разбирается. С ним таким комфортно и уютно, как дома было когда-то в объятьях матери.

***

      Новая школа встретила его достаточно холодно. Не то, чтобы он скучал по старой, но ему казалось, что ему тут не место. Сжимая в руках потрепанный рюкзак, Серёжа все не решался зайти внутрь, с опаской осматривая голубую дверь с красивой двойкой. — Ты что застыл? — его толкнули в спину, открывая дверь, и впихивая внутрь. Серёжа с опаской оглянулся на нарушителя своих личных границ, признавая в нем своего одногодку из детского дома. Шура посмотрел на него недовольно, поправляя пластырь на носу, и нахмурился. Глаза у него были голубые, но светлее, чем у Разумовского, и слегка сероватыми. — Я... Спасибо.. То есть.. Прости... — рыжий опустил голову низко-низко и дрогнул, когда мальчик резко схватил его за руку, оттащив к окну, подальше от других детей. — Короче, Разумовский, мы будем учиться с тобой в одном классе. — оглянувшись и пригрозив кулаком девчонкам за первой партой, начал он. — Хочешь ты этого или нет, но у баторских есть правила... — У кого? — Детдомовских.... Короче, мы друг за друга горой в чужих стенах, в своих же у нас свои разборки. Поэтому пока ты здесь, мы держимся относительно вместе... Чтоб домашние не загрызли, а то кошмар приюта повторится для тебя здесь, понял? — Шурик уставился на него суровым нахмуренным взглядом. — П-понял... — Серёжа судорожно кивнул.       Саша был ниже него на пол головы, однако крепче. Рыжий мальчик видел, как он дрался, когда к ему цеплялись из-за его низкого роста. От него без фингала под глазом ещё никто не уходил. А ещё Шурика в стенах детского дома называли Мальвиной, правда сам Серёжа не понимал из-за чего. На умную подругу Буратино, тот точно не был похож. — Славно, садись к девчонкам. Там тебя точно не обидят. — А... Почему Мальвина? — осторожно спросил Разумовский, боясь, что точно получит подзатыльник от одноклассника.       Шурик замялся, перекатился с пятки на носок, спрятав руки за спину, и фыркнул: — Да, я как-то в синей краске измазался... А Марья Ивана, как давай ругаться... Мальвиной обозвала... Ну, оно как-то и приклеилось... — Шурик вздохнул, подняв глаза на Сережу и как-то сочувственно на него посмотрев. — Тебя тоже как нибудь окрестят, Разумовский. У этой крысы фишка такая, баторских унижать.       Он совсем неприятно оскалился и развернулся, уходя к пред последней парте. Серёжа постоял на месте у окна с пол минутки, а затем прошёл ко второй парте, садясь к златовласой девочке. Та резко вскинула голову, и мальчик застыл на месте, готовый разрыдаться прямо на сейчас.       Олечка... Олечка Исаева сидела у окна, удивлённо пялясь на Сережу, и тоже сдерживала слезы.       Разумовский пораженно сел рядом, стискивая свой портфель в руках, наблюдая за тем, как подруга с детского садика убирает ручку и закрывает тетрадь. Она открывает рот, но с звонкой трелью звонка закрывает его обратно, снова открывает тетрадь и чиркает короткое: «на перемене». Серёжа только кивает, доставая школьные принадлежности.

***

      «Боттичелли-хренанчели» приклеилось к нему, как влитое. Обидное до слез прозвище жгло грудную клетку, но плакать было нельзя, а ещё до ужаса не хотелось признавать правоту Шурика: детдомовских здесь не любят. Тетрадь с наброском Венеры ему понятное дело никто не отдал, пригрозили, что каляки свои Разумовский получит только у директора. Оля сказала, что училка их та ещё мымра, правда не объяснила, что это значит, а Птица, успокаивающе погладив по голове, тихонько попросил Сережу не расстраиваться и довериться ему. Мальчик итак доверял, но обидно все равно было. Он сидел всю перемену с Олей, делился своей нелёгкой историей. Девочка кивала, угощала конфетами, даже отсыпала немного Шуре, слушала внимательно и держала за руку, молча поддерживая. Рядом с Исаевой было спокойно. Вернулась былая уверенность, вспомнилась их дружба в садике и вечно недовольный Денис.       После уроков Серёжа смиренно ждал вместе с Шурой старших ребят, чтобы те проводили их обратно. Саша, в отличие от него, на месте усидеть не мог: ходил вдоль скамеек в коридоре, корчил в зеркале рожицы, выглядывал в окно, иногда заглядывал через плечо в альбом рыжего, пока тот рисовал. Разумовский находил это забавным : Шура хоть и вёл себя так, будто старше, но все ещё оставался ребёнком. Он подумал, что по сути все они ещё дети, только обиженные жизнью и судьбой, а от того и злые такие.       Мальчик успел чиркнуть в альбоме ещё пару раз до того, как к ним подошёл кто-то из старшаков. — Леха! — Шурка соскочил со скамейки, на которую запрыгнул до этого, подбежав к долговязому парню. — Пошли, мелочь! — парень кивнул на дверь, закинув свой рюкзак на плечи, и двинулся к выходу ещё с двумя ребятами.       Один из них глянул на Разумовского прям совсем злобно и показал ему средний сломанный палец. Птица за спиной зловеще оскалился, и Серёжа неожиданно признал в парне своего обидчика на третий день пребывания, крепко вцепившись в лямки рюкзака. — Разум, вперёд! — громкий голос Мальвины на миг прогнал страх, и мальчик двинулся за одноклассником.       На улице все ещё было холодно и сыро. Снег хлопьями падал на мокрый асфальт и тут же таял под чужими ботинками. Серёжа старался не отставать, хвостом шёл за больно уж энергичным Мальвиной, что жестикулируя что-то рассказывал долговязому Лёше. Имена остальных ребят он выцепил из диалога: Миша и Сеня, причём второй шёл сзади Разумовского, сверля его спину тяжёлым взглядом. Птица гордо вышагивал рядом, и на краю сознания Серёжа понимал, что палец был сломан по его вине, и, скорее всего, Арсений плелся сзади не просто так. — Слышь, Разумовский, ты откуда такой вылез? — вдруг спросил он, доставая из кармана мятую пачку сигарет. — Какой? — Серёжа кинул взгляд на Шурку, но тот был слишком увлечён, да и вряд ли полез бы спасать его. — Ебанутый и с биполяркой. — парень сзади смачно сплюнул на землю и закурил, щёлкнув зажигалкой.       Щелчок старой зигги привлёк внимание Серёжи, и тот обернулся, поравнявшись со старшим. Пламя на красной зигги зажглось на пару секунд, но этого хватило, чтобы мальчик завис взглядом на грубых руках и ворохе алых искр. Сеня, что наблюдал за этим, лениво покрутил зажигалкой и вновь зажёг, улавливая во взгляде голубых глаз какой-то дикий восторг и золотистый искры. — У тебя предки погорели? — Он спрятал зажигалку в карман, выводя этим действием Серёжу из транса. Мальчик глупо хлопнул глазами и кивнул, опуская голову вниз.       Остальная часть дороги прошла в тишине. Только в коридоре «Надежды» Серёжа скромно попрощался с Сеней и прошмыгнул в сторону своей комнаты. Комнаты в детском доме были рассчитаны на четверых, по мимо Серёжи там жили ещё двое, кровать же напротив Разумовского пустовала. Он зашел в пустую спальню, падая на свое место у окна. По ночам было холодно из-за ветра, что продувал в щелях старых рам, но вполне терпимо. В первую ночь было совсем холодно. Батареи еле грели, да и кровать была ледяной от долгого ожидания своего временного хозяина.       Рюкзак он кинул у ног, раздумывая стоит ли надеть ещё один свитер или уже перед сном это сделать? Неохотно достав дневник и учебники из портфеля, он глянул на домашнее задание, а потом кинул взгляд на время. Большая стрелка показывала три часа, значит до полдника оставался ещё час, Разумовский вполне может начать делать математику. Там ведь все-все очень легко. Он это все уже с Птицей проходил, а значит это не займёт много времени, тем более, цифры ему нравились. Была в них какая-то чарующая магия.       Он открыл учебник как раз на тот момент, когда в комнату ворвался Никита. С ним Разумовский не ладил, но и на рожон не лез. Сосед после профилактической беседы с Птицей, которая произошла в тот день, когда пернатое существо получило власть и разрешение, больше не лез. Почему его другу было так важно, чтобы Серёжа признал свою неправоту и сам захотел вершить самосуд было непонятно. Хотя, нет. Понятно. Птица сильно обиделся, когда на его аргументы Серёжа расплакался и сказал, что не будет с ним разговаривать, если тот причинит кому-то вред. А потом Разумовский сам попросил защиты. Жить стало определённо легче, особенно, от знания того, что никто не выльет ночью на него ведро воды.       Серёжа достал ручку, открыл тетрадь, вывел аккуратно «Домашняя работа» и приступил к лёгким задачам, думая о том, что же можно будет получить на полдник к разбавленному водой соку. Он слышал от старших, что время в котором они живут довольно нелёгкое и, честно, дерьмовое, как бы в продовольствие дефицита не было. Работы нет, деньги обесцениваются, государство разваливается. Но это было не его дело. Серёжа все ещё оставался ребёнком.       За уроками время пролетело не заметно. Серёжа прошмыгнул в столовку вместе с другими детьми, улыбнувшись поварихе Людмиле Петровны.

***

      Незаметно наступила весна.       Ранний подъем теперь уже стал привычен Серёже, хоть нормально спать по ночам он до сих пор не мог. Всепоглощающее пламя преследовало его во сне, голос матери отдавался эхом в их старой квартире, кажется, она просила о помощи. Огромное алое пятно залило белый паркет в гостиной, в свете ламп блестели осколки от вазы. Грузная фигура отца, что нависала над телом хрупкой женщины, чьи кудри были рассыпаны ареалом по полу, почему-то внушало страх.       Серёжа хотел позвать маму, потянул к ней руку, но пламя оказалось быстрее него. Оно проглотил все вокруг.       «Бежать» — истерично билось в голове, но ноги не слушались. Тела родителей пузырились и лопались с отвратительным треском под языками огня, а он просто смотрел и не мог пошевелиться. — Опять кошмары? Я могу тебя от них избавить. — Птица свесил ноги в чёрных ботинках с подоконника, постучав когтями по стеклу.       Серёжа покачал головой. Он должен быть сильным. Должен справится с этим самостоятельно. —Как хочешь... — меланхолично повел плечами пернатое существо, не отрывая взгляд от окна. — Сколько время? — мальчик протирает глаза, приподнимаясь на кровати, и осматривается спящих соседей.       Птица не отрываясь от окна, скучающе отвечает: — Пять утра...       Серёжа снова падает на кровать и утыкается лицом в подушку. Боже, он проснулся в такую рань и теперь точно не уснёт. Да, и как тут уснуть-то после всего увиденного? Серёжа закрывает глаза, честно пытаясь представить что-то другое. Он вспоминает последнее домашнее задание, красивые бантики Оли Исаевой, большую собаку дяди Степана, их сторожа, тётю Люду. Становится теплее на душе, но не до конца. Серёжа пристаёт, тихо роется в сумке, достав учебник окружающего мира. Открывает его где-то на середине, бездумно читая.       Медленно время приближается к завтраку, и Серёжа, стараясь не разбудить своих соседей, плетется в общий душ с зубной щёткой и пастой. Хоть что-то почти свое в этом месте. В душе он встречает сонного Шурика, который меланхолично чистит зубы, пялясь в свое отражение. Рядом с ним топчатся ещё два мальчика, кажется, они с последней комнаты. — Разумовский, — Саша сплевывает пасту в раковину и трёт уголочек рта. — Дай домашку списать, а?       Серёжа замирает возле соседней раковины, разглядывая трещины на холодной плитке коричневого цвета. Он включает воды, мочит щётку, мажет её пастой и только потом полубоком встаёт к однокласснику, чуть хмурясь. — Хорошо... — неуверенно кивает он, крепко сжав в руке щётку. — Если поделишься фломастерами.       Разумовский чуть краснеет. Он видел у Шурика большую пачку фломастеров, которые он, как говорили, выиграл в конкурсе чтецов. Большая часть карандашей у Серёжи были сломаны из-за приставаний других детей, новых не купить, не достать, а Олю он просить не хотел. Она итак его слишком много жалеет.       Шурка весело хмыкнул. — Ну, вот, Разумовский, уже почти освоился. Торговаться начал. Скоро совсем нашим будешь! — он задорно хлопнул по спине и понизил голос. — Пол пачки фломиков — и я у тебя до конца года списываю. — Только цвета я сам выбираю! — также тихо ответил Серёжа, воодушевившись. — Хорошо, только чёрный не трогай! Я им на руках рисую. — Договорились. — свободной рукой рыжий пожал руку Шурика, закрепляя, так сказать, сделку.       Серёжа улыбнулся. Механизм экономики детского дома он начал понимать.