Мир в огне

— Битвы горячие, скованные из железа, воспевались нашими предками в их военных песнях. Кто теперь споёт нам ваши песни? Бога чёрного из древнего царства, ставшего обиталищем ворона, старый алтарь стал просто камнем, поросшим зелёным мхом.       Ярило замер посреди сада Прави. Где-то в глубине него, под ветвистым древом жизни, которое раскинуло свои ветви по всему синему небу, сидит тот, к кому он так спешил, плетет венок из огненных цветков папоротника и тихо напевает эту песню, воспевая ужасное прошлое. Ярило не хочет его вспоминать, не может простить, не хочет прощать, но все равно верным псом идет вглубь, уворачиваясь от веток кустов.       На поляне, залитой ярким солнечным светом, мягко отражаясь от рыжеватых локонов, что доходили до острых лопаток, сидел юноша в белой рясе и босыми ступнями, вплетая цветы в венок, пальцы его кровоточили, и рубиновые капли опадали слезами на лепестки, превращаясь в искры огня. Красивые, тонкие черты лица, блаженная улыбка и чистота взгляда манили Бога Солнца. Он готов был прямо сейчас пасть ниц перед этими очами и молить, молить, молить о том, чтобы его чувства достигли трепетного сердца под чужой тонкой кожей. Ужасная песня смолкла, и нежный голос затих вместе с ней. Венок был закончен, но чужие ладони горели и кровоточили, а он не мог сделать и шагу к юноше под деревом. — Приветствую, о ярчайший… — парень встал, легко, словно весенний ветерок, кланяясь, и Ярило заметил тонкое битое стекло в пятках.       Он уверен, боль просто адская, именно это стекло не позволяет покинуть сад, да и на сломанных крыльях не улететь. Трава под чужими ногами тоже окрашивается кровью, заставляет Бога Солнца сглотнуть вязкую слюну. Красивая птица в золотой клетке прекрасного сада, что люди воспевают в своих песнях. — Я принес новости о вашем брате… — начал было Ярило, но тут же был перебит. — Он всё ещё в Нави, да? Ох… Я так хочу его увидеть… Ярчайший, молю, передай ему хотя бы мой венок… Более ни о чем не попрошу… Я просто… — яркие чистые слезы наполнили голубые омуты.       «Попроси у меня всю Правь, и я преподнесу её к твоим ногам, только не плачь, прошу, не лей свои слезы из-за него…» — Ярило не смеет приближаться, не заслужил даже смотреть, но оторваться не может. Он сглатывает. — Его нет в Прави. Кощий Бог сказал, что Он исчез и более не появлялся перед его взором. Сбежал. — Ч-ч-что? К-куда? — чужой нежный голос предательски задрожал и надломился.       Ярило прикрыл глаза, выдохнув: — А вот на этот вопрос, будь добр, ответь мне сам.

***

— Да, какая тварь меня вспоминает?!       Сережа хихикнул. Птица почти целый день икал и никак не мог от этого избавиться. Ещё у него почему-то горели уши, и это было так забавно, что улыбку было не сдержать. Он хохлился и злобно фыркал, ходил из угла в угол и тихо материл весь белый свет. Разумовский пытался зарисовать эту картину, но на математике это было крайне неудобно. Он, конечно, уже решил все задания и мог себе позволить немного отдохнуть, но все равно ловил на себе раздраженные взгляды учительницы. Оля Исаева тоже уже все решила, но делала вид, что всё ещё потеет над задачей, а сама тихонько писала записки Ленке с третьего ряда, соседке новенького Олега Волкова. Сережа с ним только парой слов перекинулся. Волков смотрел на него как-то странно, испытывающе, будто ждал подвоха. Эти темные карие глаза заглядывали прямо в душу, желая вывернуть её наизнанку. Сережа не понимал в чем дело, а ещё он плохо помнил как умудрился получить гематому на голове. Нет, злого Сеню он помнил и помнил Мальвину, что сидел потом на корточках возле него с кем-то и аккуратно перебирал его пряди. Уснул он в ту ночь моментально, даже сон особо не запомнил. Снилось, вроде, что-то красивое и весеннее, а что именно сказать было сложно. Возможно, цветущий сад и красивая белая птица, а вроде поглощающий мрак и алое пламя.       Наутро почти вся комната, за исключением новенького мальчика, смотрела на него злобно. Сережа зыркнул также злобно в ответ, как учил Птица и, опустив голову, тихонько ответил на «доброе утро» Волкова.       В школу, по обыкновению, добирался он с Мальвиной, но тот к ним в компанию милостиво пригласил Волкова. По дороге заливал про то, что детдомовские должны держаться вместе, а домашние зло. — Волков, — назидательно говорил Шура, важно задирая голову, — здесь из ребят в классе трое-четверо нормальных, да вон, Оля Исаева ещё ничего, а остальные падали те ещё. Стараниями одной училки из началки у нас тут холодная война между баторскими и домашними. Нас теперь трое, Волков, и я советую не выебываться, а держаться вместе. Целее будешь и нагоняев от воспиталок будет меньше. Если вещи или одежду попортишь, тебя Григорьевна закапает, а Петровна ещё поможет. Ты не смотри, что Анютка молодая. Грымза она та ещё. Поразмышляй об этом, Волков.       Это было немного нелепо. Шура был ниже даже Сережи, не то, что их новенького, но умудрялся произвести впечатление важного сноба. Наверное, этим он Разумовского и подкупал всякий раз. До школы они добрались под болтовню Мальвины, до класса тоже. Шура заливал соловьем о трудностях домашки, о девчонках с «Надежды», о стрелках за школой, о новом учителе информатике, о том, с кем именно спит руссичка и где можно по блату достать сиги. В общем, разбавлял как мог тишину между Олегом и Сережей.       Разумовскому, если честно, хватало Птицы и Шуры, хотя перспектива новых знакомств не раздражала, а даже наоборот, пробуждала интерес. Но первому идти на контакт было неловко. Он не знал, что именно из себя представляет этот Волков, и чего вообще хочет от жизни. Вот с Сережей все понятно. Он вырастит и будет помогать людям, жить в богатстве и в роскоши с золотой ложкой во рту. Шура для себя решил, что форма ему будет к лицу, пойдет в военное училище, девчонки, типа, восхищаются такими. А Волков? Кто он? Откуда? Какая у него была семья? Мальвина своих не знает, его в родильном доме оставили, Сережа родителей всё ещё помнит и хранит память о маме, даже рисует её иногда, а про Олега совсем ничего неизвестно.       Сережа вздохнул, звонок прозвенел с опозданием на целую минуту, зато звонок на урок как всегда будет вовремя. Вот она, несправедливость. Птица нахохлился ещё сильнее, дожидаясь, когда Сережа соберется и выйдет с Олей с класса. Кажется, у них должна быть сейчас история, которую его божественный друг просто обожал, как и литературу. Довольно необычные порывы, если учитывать птичью кровожадность. Сережа лишь с улыбкой качнул головой и поспешил за подругой к кабинету.       Оля, к слову была сама не своя. Нервно дергала лямку сумки, кусала губы и все поглядывала на экран телефона, на вопрос о том, что с ней, она отвечала: «Всё нормально, не обращай внимания…», но Сережа не мог просто забить на состояние подруги. Он внимательно осмотрел её, когда они остановились возле кабинета истории. Оля выглядела болезненно бледной, под глазами залегли темные круги, и пальцы подрагивали. На «всё нормально» это совсем не тянуло. — Ты мне врешь. — прямо заявил Разумовский, скрещивая руки на груди и стараясь выглядеть грозно.       Олю это не проняло ни капельки, по глазам было видно, но она всё равно сделала вид, что испугалась. Она тяжело выдохнула, взяла прядь золотистый волос и прикусила её. Эту привычку Сережа считал забавной, но не понимал, неужели волосы такие вкусные? Пробовать как-то не хотелось, ведь Птица потом будет долго смеяться над ним, а подрабатывать для него клоуном последнее, что хотелось в этой жизни. — Ладно… Ты всё равно узнал бы об этом через неделю. — Оля выплюнула волосы изо рта и нервно сжала края юбки. — В общем, мама подала на развод… Они с папой расстаются, и будет суд. Папа хочет, чтобы я жила с ним, а это значит, что мне придется переехать и сменить школу. — Но… — Сережа на миг потерял дар речи. Лучшая и единственная подруга детства, что так его хорошо знает, что поддержит и выслушает, поможет и заступится, перейдет в другую школу, оставив его одного. — Прости… — Оля низко склонила голову, и челка упала на карие глаза, плечи слегка дрогнули, показывая, что девочка сдерживает свой поток слез. — Я понимаю… — ему ничего не оставалось, кроме как улыбнуться и обнять Исаеву, крепко прижав к себе.       Без неё в школе будет в тысячу раз хуже. — Я напишу тебе свой номер телефона, когда получится заиметь трубу, сможешь мне звонить. — тихонько произнесла девочка на ухо Разумовского и отстранилась вместе со звонком. Сережа лишь растерянно кивнул.

***

      Волков отвел взгляд в сторону, взглянув на жилистого старичка, что раскладывал на своем столе учебники и тетради. Он обвел взглядом класс и приказал открыть новую главу, и начать заполнять в тетради таблицу: «Памятные даты и события». Олег вздохнул. Он не очень любил историю, плохо запоминал даты, и из-за этого в прошлой школе историчка, что ревностно относилась к своему предмету, вечно к нему придиралась. В общем, довольно плохой опыт. На парту мальчика упал скомканный лист. Волков нахмурился, развернув его. Корявым почерком, с ошибками, было изложено следующее:       «За школай после уроков, сиротка. Пазнакомимся.»*       Волков сжал кулаки и осмотрелся. На задних рядах три пацана ухмыльнулись ему, а один провел по шеи большим пальцем. — Игорь Васильевич, — звонкий голос Разумовского привлек внимание всех. Тот кинул короткий взгляд на Олега и затараторил. — Вы обещали, что спросите сегодня Устинова. — С хуяли, Разум?! Ты ебанул… — парень, который провел по своей шее, резко подорвался с места и умолк, но в классе и без него тут же повисла тишина, что нарушилась хрустом костей. Шура разминал пальцы на показ, при этом глядя на Устинова так, будто был готов свернуть ему шею в любую минуту.       Сережа же, как ни в чем не бывало, вернулся к заданию, взяв в руки линейку и карандаш. Игорь Васильевич кашлянул. — Спасибо, Сереженька. Дима, либо к доске, либо к директору. Оба варианта с вызовом матери в школу. На раздумье только минута. — старичок сложил руки на своем столе, наблюдая за классом. — Сосед твой, оболтус, тоже пусть готовится.       Учитель улыбнулся, склонив голову чуть на бок, а Волков непонимающе взглянул на Разумовского. Это что? Тот за него сейчас так вступился? Или он просто старается держать статус «любимчика» у учителей? Честно говоря, он про Разумовского за утро многое узнал и одновременно почти ничего. По средам ходит к школьному психологу, по четвергам в художку, иногда задерживается в школе в кабинете информатики с разрешения учителя. Никита, правда, сразу заявил: «Разумовский на голову ебанутый. Даже не смей с ним связываться. Это Шурик у нас гипер социальный, даже с крокодилом язык найдет, а ты лучше не лезь к рыжему. У него в башке один сплошной пиздец. Единственный плюс то, что умный, да и домашку за шоколадку списать дает.»       Что у его соседа в голове Олег не знал, говорили, что он чуть воспиталку ножницами не прибил, Матвей приписывал ему избиение парней в мужском туалете, но там было не придраться. Придурки первые к рыжему полезли. А ещё утром за завтраком кто-то сообщил, что это Разумовский о пожаре директрисе сказал, и парнишку автоматически приписали к поджигателям. Мотив и причины сплетники так объяснить и не смогли, просто сказали, что: «Разум на голову больной. Вполне мог подобное устроить.»       В общем, плохая репутация пока негативно окрашивала первое впечатление о Сереже. Хотел бы Волков с ним дружить? Пф, он вообще не планировал заводить дружбу. Разве что товарищество или легкое знакомства. Но соседа все равно необходимо было узнать. Он же с ним теперь в одной комнате живет, и кровати друг напротив друга. Интересно, не холодно Разумовскому у окна спать-то? Вот у Верки было холодно. Они окна вечно бумагой из-под обоев заклеивали, чтоб не дуло, и спали с обогревателем. Волков зло сжал карандаш, ведь пообещал же себе, что о Верке и вспоминать не будет, но не получается забыть родственницу, а самое обидное, что он даже на похороны попасть не сможет.       Олег тяжело выдохнул, взял в руки карандаш, и без линейки, по клеткам, стал рисовать таблицу. Его соседка уже успела заполнить одну треть, пока парень прибывал в своих мыслях.       Под невнятное бормотание Устинова и его дружка, а также под скрип ручек и шорох тетрадей, урок пролетел слишком быстро. Олег даже не сразу услышал звонок, только тогда, когда его соседка смылась с группой девчонок из их класса. История у них сегодня была последним уроком, а переться беседовать с идиотами за школой Олегу ну совсем не хотелось, да и хоть как-то с ними контактировать, тем более. Он встал, закидывая вещи в рюкзак, и заметил, что эти двое обошли с двух сторон парту Разумовского, который всё ещё что-то писал в тетради. Поддавшись какому-то неясному порыву, Олег резко подлетел к чужой парте, сталкивая Устинова, и оперевшись об угол, с улыбкой произнес: — Ну, что? Как договаривались, идём вместе?       Разумовский поднял голову, и Олег замер. Тупые одноклассники быстро отошли на второй план вместе со своей некультурной бранью в адрес Волкова. Голубые, кристально чистые глаза смотрели прямо на него растерянно, ресницы слегка подрагивали, трепетно прикрывая голубизну взгляда, рот слегка был приоткрыт, но Сережа так ничего и не произнес, хотя наверняка, ему точно хотелось что-то спросить. Волков впервые почувствовал себя так неловко. «Не пялься.» — дал он себе мысленную затрещину, но как тут не пялиться? Вчера за рыжими лохмами было не разглядеть лица, а всё утро он видел только часть профиля и чужую спину. — Я... — Разумовский опустил голову, прикусил нижнюю губу, уткнувшись взглядом в исписанную мелким почерком тетрадь, а затем слегка кивнул. — Да, идем.       Он стал собирать вещи в портфель, больше не поднимая головы. Олег зыркнул недовольно на одноклассников, что тоже двинулись к своему месту, но резко грохнулись из-за подножки Шуры. Мальвина лишь похлопал глазками, по-лисьи улыбнувшись, и встал со своего места, закидывая на плечо рюкзак. — Лис, я курить. Встретимся у ворот. — кинул он напоследок Разумовскому и быстро удалился из класса.       Сережа встал со своего места, убрав рыжие пряди за ухо, и чуть смущенно улыбнулся. — Идём? — Ага. — Волков кивнул на автомате и, также неожиданно для себя, взял чужой портфель в руки, закинув на плечо.       Разумовский глупо хлопнул огромными голубыми глазами и, кажется, покраснел. Кончики его ушей отчего-то заалели. — Всё нормально? — на всякий случай поинтересовался Волков. — А? А-ага… Д-да… Всё о-окей…- рыжий снова низко опустил голову, спрятавшись за занавесью волос, и двинулся к выходу.       Волков только пожал плечами и вышел следом.       На улице было тепло. Чистое небо, яркое солнце — в такую погоду хочется бродить по улицам, но никак не сидеть в четырех стенах, а судя по всему, им придется возвращаться обратно в «Надежду». Сережа сел на скамейку у ворот школы, завязывая шнурки. Пальцы у него слегка подрагивали, и Волков никак не мог понять, чего тот нервничает.       Толчок в спину был очень неожиданным, и Олег чуть не влетел в скамейку, на которой сидел Разумовский. — Слышь, ты, урод, мы ведь по-хорошему хотели. — Опа, Боттичилле-хренанчели! И ты тут? Как мы вовремя подошли!       Волков положил сумки на скамейку и обернулся на голоса своих новых одноклассников. Всё те же мерзкие рожи с задних парт. Сережа за спиной замер и как-то совсем сжался, оно и понятно, ему итак вчера досталось.       Олег закатал рукава. С подонками разговоры всегда должны быть короткими. Двое на одного, конечно, не честно, но кто сказал, что этот мир вообще справедлив?       Волков ринулся первым.

***

— Отмутузили тебя, конечно, как лоха, но мне понравилось. Картина маслом — бравый рыцарь бьется ради своей рыжей принцессы. Эй, у тебя хоть ещё мозг варит?       Первое, что увидел Волков, открыв глаза, это золото чужих глаз и надменное лицо. Разумовский смотрел на него, как на грязь на своих кедах, а недалеко от них пытались встать на ноги Устинов и Демчук, но как-то безуспешно. Перед глазами пощелкали веснушчатыми пальцами, и Олегу пришлось кивнуть, как бы говоря, что он слышит и видит, но совсем не помнит, что произошло. На губах ощущался привкус метала, и дышать было тяжело, а ещё очень сильно болел бок, где была расположена печень, и пальцы совсем не хотели слушаться. Разумовский над его головой громко цокнул и, закинув руку Волкова на свое плечо, начал вставать. Получив опору, Олег сам попытался встать и не упасть. Твердая почва под ногами уверенности не придала, но по крайне мере так было комфортнее. — Это ты их? — осторожно спросил Волков, но в ответ получил лишь нахальную улыбку с дерзким взглядом золотистых глаз. — Это? Это они друг друга, Волчик, а что?       Олег качнул головой. На миг ему показалось, что он готов поверить во что угодно, но не в происходящее. — Воу, Лис! Ну, просил же меня подождать! — откуда-то слева послышался крик Мальвины, но Волкову было уже так плевать, что он полностью облокотился об костлявого Сережу, который на удивление держал его так легко, будто Олег не весит никакие сорок килограмм. — Так догоняй. — кратко крикнул в ответ Разумовский и пошел вперед уверенным шагом, таща на себе брюнета.       Дорога если честно, прошла в тумане, Мальвина обеспокоенно вертелся размазанным пятном вокруг них, Разумовский в основном молчал, но Олег всё равно чувствовал его взгляд золотистых глаз. А ещё ему казалось, что черное крыло обнимает его и крепко придерживает, но это был уже совсем бред поврежденного рассудка. Откуда у Разумовского крылья? Да, и Мальвина их вроде не видел, но Олег готов был поклясться, черные заостренные перья были, на удивление, мягкими наощуп.       Второй раз Олег открыл глаза уже в мед пункте. Сережа, с голубыми яркими омутами, смотрел на него, как на покойника, нервно заламывал руки и что-то бубнил себе под нос. Олег только слабо кивнул, сил подняться не было. — Прости-прости, пожалуйста, это они из-за меня! Прости-прости-прости! — Разумовский тут же вихрем кинулся к кровати и шмыгнул носом. Перьев нет, крыльев тоже. Вполне себе человекоподобный подросток, вот только Олег всё равно ощущал себя странно и почти не слушал слезливый монолог Сережи, что состоял из одних извинений.       Ему срочно нужно было подумать. А ещё неплохо было поспать.       Он ненадолго прикрыл глаза, не заметив, как снова отключился. Вера в углу палаты укоризненно покачала головой и встала с хлипкого стула. Волосы у неё были запачканы в чем-то бордовом, в некоторых местах слиплись в комках глины, но зато голова на месте. Волков думал, что её отрубили. Сердце забилось так быстро, что готово было вырваться из груди. Точно, Вера ведь умерла, и поэтому он в «Надежде», но сейчас она осторожно подходит к кровати племянника, невесомо треплет рыжие Сережины пряди, пачкая их в крови, что уснул, держа Волкова за руку, а затем печально смотрит на самого Олега. — Прости, я обещала тебе «Красный октябрь», но так и не донесла кило конфет.       Волков мелко задрожал. Он вспомнил, что на кануне тетка пообещала ему шоколадных конфет за хорошие оценки. Олег с горем пополам вымолил эту чертову четверку у исторички, лишь бы Вера перестала сувать свои мятные леденцы и дала что-то более сладкое. На глазах навернулись слезы. Последний раз он плакал на похоронах мамы, но может это ему и было нужно, чтобы отпустить тетку? Выплакать свою утрату? Так хотелось закричать, схватить Веру за её старый потрепанный плащ с кучей подкладок и попросить не уходить, но он не мог пошевелиться. Всё тело парализовало. — Когда вырастишь… Принеси мне мятных леденцов на старое кладбище, где хоронили твою мать. Там под елью и я теперь. Но без карамелек очень грустно…       Ледяная Верина рука мягко провела по щеке Олега, оставляя легкий слой инея за собой, а затем с легким стуком небольшого каблучка женщина скрылась за ширмой.       Волков тут же подскочил, распахивая глаза. Сережа всё также мирно спал, сидя на стуле и держа Олега за руку. Он согнулся в три погибели, чтобы голова легла на жесткий матрас, но, кажется, дискомфорта не испытывал.       Олег положил свободную руку на щеку, где всё ещё чувствовался фантомный холод, и подавился воздухом.       Из темноты на него смотрело яркое золотое пламя уже знакомых ему глаз. Темная фигура выросла во тьме, и черные крылья раскрылись, поглощая палату и окуная её в полный мрак.