Мазохистское танго

Иван никогда не остаётся в отеле, даже если номер заранее забронирован. Так было сколько Людвиг себя помнит. Правда, раньше Людвигу не приходилось видеть, как заспаный Иван на рассвете возвращается из комнаты Гилберта в собственную. Досыпать. Очень мило. Когда Людвиг застаёт Гилберта на кухне с чашкой кофе, не может удержаться от колкости. Сарказма в Людвиге до краёв. И как они только не навернулись с грохотом с постели, перебудив всех соседей в округе, она у Гилберта узкая, как в казарме. — Мы не трахаемся, — рассеянно говорит Гилберт, а потом смеётся несколько нервно. — Всё блядь сложно. Людвиг замирает. Гилберт старательно изображает совершенно поверхностного и невовлечённого дурня. Редко бывает настроен говорить на серьёзные темы, о личной жизни — тем более. Но сейчас он взвинчен и нет сил удерживать маску, да и не перед кем. Людвиг не уверен, что хочет знать, но раз брат не отшутился, не одёрнул его, значит хочет выговориться. У них с Иваном слишком сложные отношения, куда сложнее, чем они готовы показать окружающим. Всегда были. Только Людвиг последний, кто сможет посоветовать Гилберту что-то дельное. Он — слон в посудной лавке, когда дело касается отношений. — Я нихрена вообще не понимаю, — тянет Гилберт устало, трёт лицо руками и Людвигу хочется быть где угодно, только не на чёртовой кухне. — Нахрена приезжать просто погреть мне постель, если знаешь, что меня такой формат не устраивает, а тебя не устраивает ничего помимо этого? Ну ладно, пока всё нормально, но мне опять сорвёт башню и мы к чертям разосрёмся из-за этого, а после кое-кто уедет включив обиженку, чтобы через пару лет снова приехать греть мне постель. А после снова. И снова. И снова. Какое-то мазохистское танго, блядь. Вот нахрена так делать? Не хватает острых ощущений? Слишком скучно живётся? Нравится трепать мне нервы? Что блядь в голове тупой должно быть, чтобы из раза в раз танцевать на одних и тех же граблях? Людвиг неловко мнётся в дверях. Всё это совершенно точно следовало высказывать не ему. Он не знает как реагировать. У Феличиано отлично получается контейнеровать эмоции Гилберта, но сам Людвиг для такой роли не подходит. Он с трудом выражает собственные, куда ему помогать другим с ними справляться. Гилберт устало прижимается лбом к столешнице и Людвиг осторожно присаживается на стул. Вряд ли на этом всё кончится. — Видит Бог, в следующий раз я ему деньги на обратный билет в глотку затолкаю, как только появится на пороге. В задницу это всё. — В прошлый раз ты сказал то же самое, — выдавливает из себя Людвиг. — И что-то про то, что скорее застрелишься, чем... — Обязательно быть таким козлиной? — обрывает его Гилберт. — Нельзя заткнуться и просто молча слушать? — Ладно, — замявшись, неловко отвечает Людвиг. Он действительно не умеет всё то, что Гилберту сейчас требуется. Он хотел бы, но просто не может. Не знает как. Не стоило вообще открывать рот. — Какого хрена я чувствую себя таким затраханым, если мы даже не трахаемся, а? И самое хреновое, что я никого не хочу так, как хочу его, я вообще не хочу никого помимо него, и это меня просто... — Гилберт, пожалуйста... — просит Людвиг. Он морально не готов слушать то, что брат хочет сказать. Он вообще хотел бы не знать таких подробностей его личной жизни. — Что блядь "Гилберт"? — повышает Гилберт голос, резко выпрямившись; глаза у него взбешеные. Кажется, в этот раз ураган обрушится не на Ивана, Гилберт нашёл цель, которую можно снести к чёртовой матери с меньшими для себя потерями. Людвиг сделает это. Это меньшее, что он может сделать для Гилберта. Единственное, что может. — Мы ничем не отличаемся, Лютц, мы даже проебались почти одинаково, — шипит Гилберт, трепещут в гневе крылья носа. — Разница только в том, что тебе повезло втюриться в обычного человека, и, к счастью для тебя, твоя баба* уже подохла. Людвиг вскакивает как ошпаренный, с грохотом падает стул и Гилберт заходится в злом истеричном смехе. Он затихает резко, почти в одно мгновение, и Людвиг тонет — захлёбывается — в чужой горечи и боли. В глазах напротив чистая неразбавленая зависть. Словно здесь есть чему завидовать, Господи. — Тебе действительно повезло, — устало шепчет Гилберт на грани слышимости. — Ты можешь так не думать, но это так. Любить мертвецов куда проще.