Вперед

"…И, значит, остались только иллюзия и дорога" И. Бродский. Пилигримы

Они идут вперед — сквозь метель, треплющую полы подбитых мехом плащей, сквозь завывание ветра, сквозь летящий в лицо мелкий, колючий снег. Эрвин, как всегда, шагает впереди, словно и не чувствуя усталости. Леви, как всегда, следует за ним, крепче цепляясь замерзшими даже в перчатках пальцами за лямку своего рюкзака, увязая в снегу. Эрвин останавливается, ждет его. — Может, тебя понести? — спрашивает сочувственно. — Себя донеси, — ворчит Леви, сердито зыркнув на него из-под облепленного снегом капюшона, и упрямо шагает вперёд. — Мы еще не далеко ушли, можем вернуться, — предлагает Эрвин. — Нет, — голос Леви вздрагивает. — Возвращаться мы не будем. Он не хочет возвращаться. Не хочет даже оборачиваться. Там, позади, осталась только смерть. * * * Они ночуют в небольшом селе у подножия горы. В единственном трактире садятся за самый дальний столик, подальше от местных. Местные косятся на них подозрительно, перешёптываются. Леви заказывает обоим горячую похлёбку, разувается, вытягивает ноги под столом, ощущая, как от тепла начинает пощипывать замёрзшие пальцы. Эрвин под столом пихает его своим здоровенным сапогом. Леви, хмыкнув, закидывает пятки ему на тёплые колени, и наслаждается похлёбкой — за весь день они съели только по паре сухарей, и теперь тепло разливается по его желудку, давая чувство сытости и наполненности. Эрвин о чём-то самозабвенно рассказывает и почти не ест. — Остынет же, — с упрёком говорит ему Леви. — Съешь мою порцию, — простодушно предлагает Эрвин. — Вижу же, что хочешь. — А ты? — Проголодаюсь — закажу ещё, — отмахивается Эрвин. Леви, пожав плечами, придвигает к себе вторую тарелку. * * * Спустя три дня они добираются до вершины. Это не самая высокая из здешних гор, но и отсюда вид открывается просто фантастический. Леви стоит под искорёженной ветрами приземистой сосной, смотрит во все глаза на долину, распростёртую у его ног, на струящуюся по ней чёрной змеёй ледяную реку, на далёкие холмы, поросшие лесом. Небо совсем близко: протяни руку — и кажется, коснёшься облаков. Птицы кружат внизу, далеко под ногами. Солнце выныривает из-за туч, заливая мир своим сиянием. Каждая снежинка вспыхивает, и Леви невольно закрывает глаза руками, щурится от этого нестерпимого сияния. Даже казавшаяся чёрной река теперь блистает чистым серебром. А наверху, в прогале меж облаков, сияет холодное, бледно-голубое небо. Иногда Леви думает, что в один прекрасный день с неба откололись два осколка и, свалившись вниз, стали глазами Эрвина Смита. Эрвин обхватывает его со спины, заключая в мягкие, уютные объятия сквозь толщу курток и плащей. — Вот видишь — мы дошли, — заключает он, склонившись и положив подбородок на макушку Леви, укрытую капюшоном. Леви только морщится от этих нежностей, но не говорит ни слова. — Замёрз? — Угу. — Сейчас разведу костёр, — обещает Эрвин, собираясь его отпустить. Леви перехватывает его руки, не позволяя разжать объятия. — Погоди. Давай ещё постоим, — хрипло шепчет он; пар от дыхания растворяется в морозном воздухе. — Костёр успеется. И они стоят, смотря на горы, на долину, на несущуюся у подножия реку, убегающую к далёким холмам. * * * Они идут вперёд — сквозь запахи прелой листвы, молоденькой травы, зарождающейся жизни. Весенний ветерок, тёплый и ласковый, играет с волосами. На деревьях уже тинькают птицы, радуясь наступившему теплу, но у корней деревьев то тут, то там, ещё попадаются пласты грязного, слежавшегося снега. Эрвин пинает их сапогом, радуясь, как ребёнок. Распахнув руки, задирает голову, подставляет лицо ласковым солнечным лучам. Леви фыркает, глядя на это, но всё же, не может сдержать рвущуюся из глубины нежность. За зиму Эрвин оброс бородой — «для согрева», как он говорит. Теперь он похож не на лощёного командора, а на дикого медведя, какому впору выступать на уличных ярмарках. Даже брови стали какими-то косматыми. «Надо будет побрить этого кретина, пока совсем не превратился в мохнатую хрень», — думает Леви. Сам он по привычке бреется каждое утро, даже когда неудобно. Время для этого есть всегда. Когда они только отправлялись в путь, он предложил ехать верхом. Но Эрвин отклонил эту идею. — О лошадях придётся заботиться, — возразил он. — Чистить, кормить. Зимой сложно найти корм, а с собой столько не взять. Придётся навещать кузнецов по пути, а если лошадь ногу сломает — искать замену. Лучше пойдем пешком. Нам ведь некуда торопиться. И им действительно было некуда торопиться. Война закончена, и весь огромный мир теперь открыт для них. Можно идти вперёд и наслаждаться: только они двое и целая бесконечность неизвестности. Иногда было трудно, но они были вдвоем. Это было главное. Леви помогал Эрвину подниматься по отвесным склонам, вытягивая его за левую руку, на привалах уходил в лес и ставил заячьи силки. Эрвин приносил ледяную воду из ручья и, придавив заячью тушку коленом, ловко свежевал её одной рукой. Зайчатину он готовил что надо. * * * Они выходят из зелёной, грохочущей листвой рощи. Впереди — болотистый берег, на который плавно, почти беззвучно накатывают волны огромного озера. У самого берега бьётся полусгнившая, потемневшая в воде доска, и Леви задумывается, откуда её принесло. Может, это всё, что осталось от развалившейся среди озера лодки, а может, на другом берегу, который даже не видно отсюда, какой-то мальчишка бросил эту доску в воду, играя с бестолковым псом. Эрвин шагает вперёд, увязая ногами в топкой земле, распугивая дремлющих стрекоз. Пытается подойти к воде, но поскальзывается и нелепо грохается задницей в грязь. Леви фыркает. — Извини, — Эрвин оборачивается со сконфуженным видом. Они оба знают, что Леви придётся стирать безнадёжно грязную одежду. Леви делает осторожный шаг навстречу, протягивает руку. — Давай, хватайся, — приказывает он. — Мой грациознейший командор. Эрвин хохочет и, схватив его тонкие пальцы, рывком дёргает на себя. Леви, от неожиданности не удержав равновесия, падает на него, коленями угодив в мерзкий вязкий берег. Извивается, сердито шипя, но Эрвин не отпускает, хватает его за щёки, притягивая к себе, целуя неуклюже, сквозь смех. Леви ещё пытается сопротивляться, но почти неохотно, и всё же позволяет прижать себя к крепкой груди, запустить грязные пальцы в волосы и целовать, целовать, пока не затекают челюсти. * * * Вечером они сидят на холме над озером, нагие, возле потрескивающего костра. Выстиранная одежда всё ещё сохнет, развешанная на ветвях, и комары буйствуют, вьются, раздражая своим тоскливым писком, садясь на каждый свободный участок кожи. Эрвин расправляет одеяло, садится рядом и накрывает их двоих, прижимая Леви ближе, словно беря под своё крыло. — Тебя пару раз укусят — и кровь закончится, — подшучивает он. Леви раздражённо косится из-под чёлки. — А что? Ты и так бледный, в тебе вообще кровь-то есть? — не унимается Эрвин, и тут же получает локтём под рёбра. — Ладно, ладно, крови в тебе предостаточно. Сколько раз я тебя с поля боя волок в лазарет? — А сколько я тебя? Помериться хочешь? — Леви косится на свой нос и недовольно сдувает с него назойливого москита. — Помериться можно, но я точно больше, — Эрвин многозначительно подмигивает, и Леви с притворным раздражением бодает лбом его плечо. Эрвин в ответ только прижимает его крепче. * * * Они идут вперёд — сквозь ароматы копчёного сыра и свежих крендельков, сквозь задорное нестройное пение, доносящееся из таверны, сквозь тёплый летний дождь, такой медленный, что не хочется даже прятаться от него под крышей. Идут по городу, рассматривая здания, людей, даже толстых ленивых голубей, шумно воркующих на карнизах. Всё здесь напоминает знакомые города — немного Троста, немного Каранеса, немного Митры. И всё же, всё другое. Люди другие. Беззаботные. Никогда не видевшие смерть прямо перед собой, такую, от которой не сбежать. Никогда не ощущавшие собственного бессилия и тяжёлого, всепоглощающего страха. Люди, наверняка мнящие, что у них тоже есть проблемы, и даже не представляющие, что где-то далеко отсюда существовали Стены, за которыми молодых ребят три года учили управляться с УПМ только для того, чтобы их сожрали на первой же вылазке. Леви не любит, когда они проходят города. Видя людей, он вспоминает тех, других, из прошлого. Лежащих на земле, раскроенных огромными жёлтыми зубищами. Одна нога здесь, часть торса с вывалившимися внутренностями там. И крики, раздающиеся далеко по лесу, отчаянные, безнадёжные, потому что зажатый в огромных пальцах, помятый, передавленный человек ни на что уже не способен, кроме как кричать, словно самому себе доказывая, что он всё ещё живой. Но хуже всего были не крики — хуже всего была тишина потом, резкая, звенящая, давящая. И эта тишина следовала за Леви неотступно после каждой экспедиции. «Теперь война закончилась, — напоминал он себе. — Больше нет смертей. Ты путешествуешь с Эрвином, так наслаждайся, чёрт возьми, каждым мгновением.» И он старался наслаждаться, как умел. Но иногда всё равно накатывало. Он вспоминал прошлое, лёжа на жёсткой кровати в каком-то захудалом трактире и смотря в потолок. Перед глазами проносились тени, видения, запахи, звуки: ржание перепуганных лошадей, звон клинков, бледные лица, изуродованные тела. Бушующими волнами вздымался кровавый океан, грозя смыть Леви в свою пучину. Грохотал, пенился, и не за что было ухватиться, чтобы избежать этого безумия. Но Эрвин всегда был рядом. Эрвин обнимал его, вжимал в подушку, целуя тепло, горячо, до одури сладко, и Леви чувствовал, что шторм отступает, а тени из прошлого ускользают обратно во мрак. И цеплялся за Эрвина, словно боясь, что тот исчезнет, растворится, оставив его одного наедине с ночными кошмарами. * * * Они шагают по центральной площади, держа в руках вафельные стаканчики, наполненные холодным, сладким, немыслимо вкусным мороженым. Едят его медленно, смакуя, лаская сливочно-ягодный вкус на языке. Это не похоже на приторное молоко с мёдом, которым они изредка угощались в разведке. Это нечто невообразимое. — Нос утри, — говорит Леви, заметив, что Эрвин измазался. Достаёт из кармана платок и тянется к нему, вытирает белое пятнышко. — Свинтус. Эрвин смотрит свысока своими ясными глазами. Внезапно тыкает ему в нос своим мороженым, а потом, склонившись, слизывает холодную сладость одним широким движением языка. — Тц, — Леви отпихивает его. — Обслюнявил. Мерзость. Но, несмотря на ворчание, он всё равно доволен. Рад, что осталось ещё одно краткое приятное воспоминание об этом путешествии. Люди начинают коситься на них. Обходят стороной. Неясный шёпот слышится со всех сторон. Леви не обращает внимания. Леви привык. И ему откровенно плевать, что они там думают. Он путешествует с Эрвином, вот и всё, что имеет значение. * * * Они идут вперёд — сквозь изнуряющий зной, жар и вязкий, горячий воздух. Плетутся по барханам, замотав лица платками от убийственных солнечных лучей. Эрвин шагает бодро, Леви волочётся следом еле-еле, но он никогда не остановится. Он всегда будет идти за своим командором, до самого конца. Жара даётся ему, выросшему в вечном холоде Подземного города, особенно тяжело. Эрвин останавливается, возвращается. Протягивает бутылку с водой. Леви благодарно присасывается к горлышку, хотя вода в бутылке тоже горячая. Такой почти можно заваривать чай, думает он. — Выберемся из этих песков — сипит он, — куплю себе банку лучшего чая, какой найду… Если пустыня когда-нибудь закончится. И зачем мы вообще сюда попёрлись? Эрвин обходит его, встаёт так, чтобы высокая широкоплечая тень закрывала Леви, давая хоть небольшую передышку от палящего солнца. — Мы попёрлись сюда, чтобы узнать, что там, — он указывает вперёд, в прозрачное марево над белыми, рифлёными барханами. — Чтобы увидеть, что находится по ту сторону. Не сдавайся, Леви. Мы дойдём. — А кто сдаётся?! — Леви вскидывает злые глаза, в них горит вызов. Выйдя из тени, он упрямо шагает вперёд, навстречу размытой, туманной линии горизонта. * * * Леви просыпается и, не увидев рядом Эрвина, пугается, вскакивает. Они заночевали в небольшом оазисе, таком странном, почти нереальном. Леви до сих пор не может поверить, что среди этих смертельных, пышущих жаром земель есть благословенный клочок зелени вокруг небольшого озерка. — Эрвин? — зовёт он тихо, жалобно, потерянно. Иногда ему снится, что Эрвина не существует, что это лишь фантазия его больного мозга, и тогда он чувствует себя покинутым, не знает, как сделать следующий вдох. Представить только — оказаться совсем одному в этом странном месте, окружённом пустыней. Одному — какое страшное слово. Из-за зарослей доносится плеск воды, и Леви, испытав бесконечное облегчение, бросается туда. Эрвин стоит по пояс в озере, обнажённый, омывая запылившееся за день тело. Звёзды раскинулись над его головой ярчайшей, бесчисленной россыпью, и те же звёзды отражаются в воде вокруг, покачиваясь, переливаясь, сияя. Он словно стоит среди этих искорок, купаясь в них, и Леви думает, что он похож на некое божество в этот момент. Бесконечно прекрасное божество, которому он готов возводить храмы, за которое готов умереть на жертвенном алтаре. — Присоединишься? — приглашает Эрвин, обернувшись, и протягивает ему руку. Леви фыркает, рассеивая магию момента. — Там, небось, пиявки. Вылазь. — Пиявка тут только одна, мелкая и вредная, — усмехается Эрвин, не сводя с него глаз, словно бы светящихся в темноте, а может, в них просто отражается лунный свет. — А вот как присосусь, — в тон ему, игриво мурлычет Леви, а его пальцы уже порхают по пуговицам рубашки, расстёгивая её, обнажая белизну кожи, ещё более яркую в ночном полумраке. Глаза Эрвина зачарованно следят за ним, и Леви стягивает рубашку как можно медленнее, дразня, раззадоривая. Он чувствует, как в нём разгорается желание, такое, что сводит рёбра, туманит голову, сладко ноет в паху. Эрвин, не удержавшись, идёт к нему навстречу, быстро, решительно, разводя бёдрами усыпанную звёздами воду. — Стой! — рявкает внезапно Леви. — Назад!!! Но уже поздно, и Эрвин, вскрикнув, отшатывается. Змея, укусившая его чуть ниже колена, с шипением вьётся на волнах, то и дело порываясь снова наброситься на чужака, нарушившего её покой. Выхватив из-за пояса нож, Леви прыгает в озеро, бежит неловко, увязая в воде. Змея оборачивается, шипит — но он одним взмахом вспарывает её от брюха до глотки, поднимает на ноже, убеждаясь, что издохла. Хвост ещё дёргается, извиваясь, но голова уже определённо мертва. Эрвин шипит недовольно, поднимая ногу, рассматривая укус на голени. — Тяпнула, — недовольно ворчит он. — Надейся, чтоб не ядовитая, — ворчит Леви. Момент потерян, его командора увела у него из-под носа какая-то пресмыкающаяся тварь. — Живо на берег. Разводи костёр. — Да вроде не больно, — оправдывается Эрвин. Он тоже возбуждён и явно не хочет, чтобы из-за какой-то змеи сорвался страстный, дикий секс среди звёзд, качающихся на волнах. — Живо. Разводи. Костёр, — зло, с нажимом цедит Леви. Эрвин повинуется. Разводит огонь, чиркая спичкой об зажатый между голых колен коробок. Садится на одеяло. Леви склоняется над ним — место вокруг укуса уже покраснело. Выглядит паршиво. Но отёка пока нет. Накалив лезвие ножа над огнём, Леви аккуратно надрезает место укуса. Эрвин тяжело дышит сквозь стиснутые зубы, но не возражает — знает, что помощи здесь ждать неоткуда. Леви собирает кожу вокруг укуса в складку, сдавливает сильно, до появления капелек крови. Отсасывает короткими, резкими движениями. Сплёвывает. Снова отсасывает. Эрвин с видом виноватого щенка протягивает к нему руку, но Леви грубым шлепком откидывает его ладонь — не мешай. Эрвин больше не мешает. Леви отсасывает яд долго, очень долго — сперва считал секунды, потом сбился. Поднимается, понимая, что его тошнит. Берёт котелок со вскипячённой с вечера водой, и долго, многократно полоскает рот. Наконец, возвращается к Эрвину. Тот уже перевязал рану. Леви надеется, что бинт был чистым. — Ты как? — спрашивает Эрвин, поднимая на него обеспокоенный взгляд. — Хрен его знает, — Леви садится рядом, всё ещё ощущая отвратительный привкус во рту. — А ты? — Немного голова кружится, — признаётся Эрвин. — Но думаю, всё в порядке. Ты, как всегда, спас меня. Леви утомлённо тыкается головой в его плечо. — Моя персональная пиявка, — усмехается Эрвин. — Вон сколько крови высосал. Леви из последних сил тыкает его костяшками пальцев под рёбра и думает, что завтра надо сожрать эту змею, если они дотянут до утра. * * * Ночью у Эрвина начинается жар. Леви сидит с ним всю ночь, превозмогая сон. К утру возле костра валяются уже две дохлых змеи, а также пёстрая чёрно-белая птица, в которую Леви метнул нож. Птица довольно крупная, двоим хватит на целый день. Но её раскинутые чёрно-белые крылья напоминают Леви нашивки разведотряда, которые он отпарывал от курток умерших товарищей. Обрезав птице крылья, он бросает их в огонь, пытаясь унять воспоминания. Возвращается к Эрвину. Сидит, перебирая его светлые пряди, ощущая собственную беспомощность. — Только не дохни, — чуть слышно шепчет он, кусая губы. — Только не дохни, грёбаный придурок. Это ты нас сюда затащил. Не вздумай бросать меня здесь. Мы решили путешествовать вдвоём, помнишь? К утру Эрвину становится лучше. Жар понемногу спадает. Леви оттаскивает его в тень раскидистого дерева, убедившись, что на стволе нет змей. Ощипывает и жарит убитую птицу. На рассвете они завтракают и решают остаться в оазисе ещё на пару дней, пока Эрвин не выздоровеет окончательно. Через сутки их находит караван. Мулы, гружёные тюками с грузом и жбанами с водой, и трое погонщиков. У них есть телега, укрытая парусиновым навесом, и они соглашаются подвезти незадачливых путешественников, хотя и косятся на них странно, с недоумением и сочувствием. * * * Они идут вперёд — сквозь прохладную туманную мглу. Ноги слегка вязнут в рыхлой, сухой земле, пахнет сырым сеном и сладкими яблоками. Идут по стерне, а под ботинками хрустят остатки сухих пшеничных стеблей. Прямо вдоль поля раскинулся яблоневый сад. Плоды свисают с отяжелевших, пригнувшихся к земле ветвей, сочатся солнечной сладостью. Леви срывает одно из яблок — большое, красное, мокрое от росы. Впивается зубами. Он помнит, как впервые попробовал яблоки, оказавшись на поверхности. Эрвин привёл его в небольшой сад, раскинутый неподалёку от штаба. Яблони там были дикими — за ними некому было ухаживать, разведчики умирали каждый год, не дождавшись урожая. Леви тогда ещё не вполне доверял командору, но когда тот, приподнявшись на мысках сапог, сорвал с ветки небольшое, румяное яблоко — всё же принял его. Яблоко хранило тепло солнечных лучей, а когда Леви на пробу откусил маленький кусочек — рот мгновенно наполнился слюной. — Они кисловаты, но всё равно неплохие, — словно оправдываясь, сказал тогда Эрвин. А Леви думал, что это самое невероятное, что он пробовал в своей жизни. Кисло-сладкий вкус наполнил всё его существо, а яблочный запах дразнил и дурманил. Виду он, конечно, не подал. Сплюнул откушенный кусок и проворчал что-то вроде «Хрень какая-то». Но ночью вернулся в сад и нарвал себе десятка полтора яблок. Валялся на крыше штаба и хрустел ими, глядя, как плывут в вышине облака, то открывая звёздную высь, то снова заслоняя её своими пушистыми крыльями. Эрвин весь следующий день смотрел на него с какой-то странной усмешкой. Лишь потом признался, что видел, как Леви выбрасывал огрызки. Знал бы Леви об этом сразу — сгорел бы со стыда. Но признался ему в этом Эрвин в момент, когда они занимались куда более стыдными вещами. * * * Сухая листва хрустит под ногами, словно тонкие, свежеиспечённые вафли. Залитый солнцем лес сверкает золотом и рубинами, ветви пламенеют, колышутся, шелестя под лёгким, тёплым ветерком. — Эй, Эрвин, — зовёт Леви. — Долго ещё? Эрвин оборачивается, пожимает плечами. Хлопает по карте, торчащей из кармана. — Почти дошли. Если я правильно рассчитал. — Ты всегда правильно рассчитываешь. Спустя несколько минут становится слышен шум воды, а сквозь стройные стволы деревьев впереди начинает брезжить свет. Вскоре они выходят на прогалину, обрывающуюся вниз резким, каменистым обрывом. Стоят под пунцовым, раскидистым клёном, а сбоку от них грохочет водопад, срываясь со склона, обрушиваясь вниз, в узкую заводь. Из заводи вода вырывается тонкой, прозрачной речушкой, и её кристальные струи несут на себе опадающие осенние листья — быстро, легко, невесомо. Омывают замшелые валуны и катятся вниз, в глубину леса, ниже и ниже с холма. Леви садится на толстый, гладкий корень клёна, торчащий из земли, и любуется водопадом. Струи сверкают в солнечных лучах, переливаются россыпями драгоценных камней, а внизу, в облаке водной пыли, сияет ломтик радуги. — Говорят, под радугой сокровища зарыты, — задумчиво произносит он. Эрвин тоже смотрит на радугу. И на пенящуюся заводь под ней. — Давай спустимся? — предлагает он. — С твоей-то рукой с такого склона? — фыркает Леви, но, не удержавшись, вскакивает, озорно смотря на Эрвина. — Давай. Всегда хотел проверить. Только ты аккуратнее, а то ещё навернёшься. Я тебя до города не дотащу. — Сам не навернись, — парирует Эрвин с лёгкой усмешкой. Привязав верёвку к стволу дерева и перекинув вокруг локтя, он спускается на одной левой, перехватывает сильными пальцами, ступая ногами по вертикальному склону. Леви наблюдает за ним с волнением, в который раз жалеет, что не взял в дорогу УПМ. Иногда он скучает по полётам, по рывкам тросов, по хлещущему в лицо ветру и миру, вращающемуся вокруг в бешеном вихре. Только иногда. Идти пешком ему тоже нравится, и мир от этого даже прекраснее. Больше видишь, больше замечаешь, больше ценишь. Всё в жизни состоит из мелочей, и проносясь мимо, можно эти мелочи просто не заметить, упустить навсегда. Но теперь он стал внимательнее, старается запомнить каждое мгновение этого путешествия, и сохраняет воспоминания глубоко в своём маленьком, иссохшемся сердце. Эрвин спускается без осложнений и ждёт его, задрав голову. Леви отвязывает верёвку от ствола, просто перекидывает её, хватаясь руками за оба конца. — Не хватит до дна! — поняв, что он задумал, орёт Эрвин, пытаясь перекричать шум водопада. — Хватит! — орёт в ответ Леви. Прыгает, обхватив верёвки ногами, скользя по ним, пропуская между расслабленных рук. Ощутив рывок — закончилась верёвка — отпускает один конец и, оттолкнувшись каблуком от каменного склона, летит вниз. Эрвин не успевает среагировать, а Леви, пролетев над ним, сгруппировавшись, кувыркается, оттолкнувшись от земли, и приземляется на четыре конечности, встрёпанный, словно дикий кот. Верёвка падает следом, её конец хлопает Эрвина по плечу. — Не ушибся? — спрашивает он, подходя. Леви поднимается, отряхивается. — Сильнейшего воина человечества хер ушибёшь, — ворчит он. Леви никогда не любил это прозвище, но если выдавался случай съязвить — использовал без зазрения совести. — Я из разведки, забыл? Мы чуть ли не каждую экспедицию с высоты втрое выше этого падали. И ничего, целы как-то… Ну, почти, — уже тише добавляет он, кивнув на отсутствующую руку Эрвина. Эрвин молча соглашается, сматывает верёвку. По каменистому, мокрому от водной пыли берегу они подходят к тому месту, над которым висела радуга. Поднимают головы — но радуги отсюда не видно. — Вот так всегда, — уныло тянет Леви, но всё же приседает на корточки и начинает отбрасывать гладкие, обмытые водой камешки у себя из-под ног. — Но я точно уверен, что это где-то здесь. Эрвин с улыбкой садится помогать. Они копают долго, целеустремлённо, хотя оба знают, что никаких сокровищ тут нет и быть не может. Потом их руки сталкиваются в яме, и пальцы сами собой переплетаются: холодные и тонкие с тёплыми и длинными. Даже у копающегося в сырых камнях Эрвина тёплые пальцы — это раздражает Леви и в то же время восхищает. Подняв голову, он видит на себе спокойный, знакомый взгляд прозрачных голубых глаз. — Не соврали, — почти удивлённо произносит Эрвин, склоняясь к нему. — Тут, под радугой, всё-таки есть сокровище. * * * Они идут вперёд — сквозь всполохи фейерверков, ароматы запечённого мяса и специй, громкую музыку, шум толпы. На улицах людно, и все кажутся счастливыми. Начинается очередной год в жизни этого безумного мира. Леви тоже доволен — уже год, как они путешествуют с Эрвином, просто и беззаботно. Все проблемы остались в прошлом, Эрвин выглядит таким свободным теперь — никаких обязанностей, никаких приёмов, никаких отчётов, громоздящихся на столе, никаких бесконечных писем. Леви думает, что его командор даже помолодел за этот год. Как хорошо, что мир такой огромный — по нему можно будет путешествовать бесконечно. Леви не хочет, чтобы это закончилось. Иногда он, конечно, скучает по своей комнате в штабе разведки, где можно было вальяжно развалиться на мягком диванчике и неспешно попивать горячий, вкусный чай, который Эрвин привозил ему из столицы. Теперь они не могли себе позволить такой роскоши. Населённые пункты встречались им редко, да и денег особо не было. Они взяли с собой какую-то сумму, отправляясь в дорогу, но деньги закончились быстро. Пришлось подрабатывать. Приходя в селения — продавали шкурки убитых и съеденных зайцев, случайные излишки угодившей в садок рыбы, даже набранные в мешок лесные каштаны. Иногда нанимались подработать: чистили лошадей, косили траву на росистых полях, копали колодцы. Леви беззаботно таскал на мельнице мешки с мукой, по два за раз, и вся деревня сбегалась посмотреть и подивиться. Разок, когда было совсем уж голодно, он даже пристроился подносить еду в трактире. Но после того, как какой-то крайне пьяный тип попытался ухватить его за задницу, и Леви сломал ему руку — работа была потеряна, и обещанный ужин они не получили. Ещё Леви скучает по чистой одежде, чистому постельному белью — да просто по чистоте. Постоялые дворы, на которых они останавливаются, пропахли кислым пивом и квашеной капустой, кровати грязные, а полы откровенно не выметены. Леви кажется, что постоялые дворы даже грязнее, чем поле или лес, где они ночуют с Эрвином в обнимку под одним одеялом, чтобы согреться. Эрвин всегда как чёртова печка. Без него Леви бы давно уже околел. Но несмотря на все тяготы путешествия — грязь, холод, комары, периодические голодовки — Леви ни разу не пожалел, что согласился на это путешествие. И он продолжит идти следом за Эрвином Смитом, пока ноги будут держать его. А потом поползёт. Просто потому что иначе не может, потому, что так он устроен. Эрвин что-то сломал в нём, но подарил нечто новое, и это бьётся у него в груди, жжётся, даря и боль, и тоску, и бесконечное счастье. Эрвин переводит на него взгляд, хватает руки Леви своими и подносит к губам, согревая горячим дыханием даже сквозь перчатки. — Устал? — спрашивает он. Леви устал, но отрицательно мотает головой. Вокруг по-прежнему свист и грохот фейерверков, счастливое пение, восторженные крики. Он не покажет Эрвину, что устал. Не будет забирать у него эту ночь. Пусть порадуется. Энергией толпы сложно было не заразиться. — С новым годом! — с напускным энтузиазмом восклицает Леви, доставая из-за пазухи свёрток и протягивая его эффектным жестом, словно преподнося королю скипетр на бархатной подушечке. Эрвин принимает подарок, разворачивает, смотрит восторженными, как у ребёнка, глазами. Это комплект карт всех известных здешним географам земель. Новеньких, вытесненных на плотной, глянцевитой бумаге, собранных в аккуратную сшивку. — Карты?! — выдыхает Эрвин. — Я… Леви, это слишком дорого! Давай вернём, я не могу… — Всё ты можешь, — заверяет Леви безапелляционно. Ему плевать, что на эти карты потрачены все его деньги до последней монеты. Он бы отдал за них и кусок своей плоти. — Составишь по ним маршрут на следующий год? Обещай. — Обещаю, — выдыхает Эрвин, склоняясь и бережно целуя Леви; голубые глаза такие бесконечно счастливые и искрятся радостью. Леви тоже рад, что его подарок пришёлся к месту, оказался желанным. Это самое важное. Он не хочет, чтобы путешествие закончилось. Не хочет возвращаться. Ткнувшись лбом в куртку Эрвина, он прижимается к нему, и это самое уютное место в мире. Внезапно, Эрвин неуклюже отступает; его щёки горят, и Леви не сразу понимает, что это смущение. — Чего? — спрашивает он недовольно, а сердце ухает, боясь услышать ответ. Что может пойти не так? Где ошибка? Где Леви допустил просчёт, что сделал неправильно? — Я… ну… — Эрвин прочищает горло и, наконец, собирается с духом. — Прости меня, Леви. Мне правда очень жаль… — Что, чёрт возьми, стряслось?! — у Леви трясутся руки, и он пытается скрыть волнение за грубостью. — Ты вспомнил, что втюрился в ту толстожопую деваху из позавчерашней деревни, и теперь решил жениться на ней? Эрвин смеётся, качает головой. — Нет, я… Я просто… Мой подарок не так хорош, как твой. — Вот мудила, — Леви готов хлопнуть себя по лбу за беспочвенные переживания. — Да клал я на твой подарок. Мог бы вообще ничего не дарить. Идиот. Эрвин сконфуженно достаёт из кармана баночку, протягивает. — С новым годом, Леви. Леви смотрит на баночку. Мазь от комаров. Небось, на распродаже ухватил, пока спроса нет. Позорник. — Решил поглумиться? — спрашивает он, изогнув тонкую бровь. — Я подумал, что ты тоже подаришь мне что-то смешное и нелепое, — снова смущается Эрвин. — Извини. Промашка вышла. — Да ладно, — добродушно ворчит Леви. — Не парься, сойдёт. Ты спас мою тощую задницу от комаров на пару недель. А вообще… — он задумчиво и деловито покусывает нижнюю губу. — Вообще, не доживёт эта мазь до лета. По-любому вместо смазки истратим. Эрвин снова обнимает его и хохочет, целуя тёмную макушку. * * * Они идут вперед — навстречу крикам чаек, солёному запаху моря. Эрвин, как всегда, шагает впереди. Леви, как всегда, следует за ним. Останавливаются на холме, выступающем навстречу волнам, выдающемся над морской гладью; под ногами — изумрудная трава, а дальше — глубокая, спокойная лазурь, искрящаяся под лучами солнца. Справа, из-под холма, убегает к горизонту ровный галечный пляж, на который мерно накатывают белоснежные барашки. Леви останавливается, щурит глаза, мечтательно смотря в морскую даль. Свежий бриз треплет чёрные пряди, и Леви вдыхает его полной грудью. Его охватывает необъяснимая безмятежность. Кажется, можно вечно стоять так, смотря на это бесконечное, бездонное, древнее, прекрасное море… Армин был не дурак, когда так рвался к большой воде. — Искупнёмся? — предлагает Эрвин, вставая рядом. Потягивается длинно, соблазнительно, словно искушая. — Почему нет, — говорит Леви. Он не умеет плавать, и Эрвин это знает, но с Эрвином ему не страшно утонуть. Эрвин выловит. — Куда нам потом? Эрвин поворачивается, указывает на север, куда убегает галечный пляж. — В ту сторону есть город, — говорит он решительно, как всегда, когда объясняет свой чётко продуманный план. — Завтра к полудню доберёмся. Пойдём на пристань и сядем на какой-нибудь корабль. — Ты хочешь… плыть туда? — Леви чувствует тошноту, указывая за горизонт. Мысль о том, чтобы оказаться в крошечной скорлупке, плывущей по этому тёмному, древнему и бездонному, пугает его, вмиг лишает спокойствия. — А если у меня морская болезнь, Эрвин? — Ты справишься, — говорит Эрвин твёрдо. И Леви понимает — он действительно справится. Справится с чем угодно ради своего командора. — Козёл, — шипит он для вида. Эрвин ухмыляется. — А ещё нам придётся устроиться на работу на судне, — добавляет он. — Деньги почти закончились, а бесплатно нас никто не повезёт. — Ясен пень, — Леви складывает руки на груди, всем своим видом выражая недовольство. Он не хочет плыть по морю. За их спиной — огромный континент, по которому они прошли лишь одной тропой из бессчётного множества. Почему бы не петлять там год за годом? Он хочет спросить, но уже знает ответ — потому что они путешествуют, чтобы посмотреть мир, весь его, или убедиться в его бесконечности. И для этого всегда нужно идти вперёд, не оглядываясь. * * * Они плывут вторую неделю. Леви уже пришёл в себя, привык, и содержимое желудка больше не грозится выплеснуться на палубу. Он смотрит вдаль, лениво опираясь о фальшборт, и поражается тому, насколько безграничен этот мир. Нос корабля плавно, мягко вспарывает волны, а над головой потрескивает рангоут. По словам капитана судна, они уже завтра прибудут в порт по ту сторону моря. И Леви уже высматривает, щурясь, очертания земли в туманной морской дали, хотя и знает, что слишком рано, что отсюда ничего не разглядеть. Но ему уже не терпится увидеть другой континент, а ещё больше не терпится увидеть лицо Эрвина, когда тот ступит на новые земли, чтобы исследовать их, идти вперёд, бесцельно и бессмысленно, просто наслаждаясь жизнью и её простыми мгновениями. И Леви пойдёт за ним следом, и будет идти без сожалений, без оглядки, никогда не оборачиваясь назад. Но однажды — он знает — настанет день, когда ему придётся вернуться. Вернуться через все эти бесконечные моря и земли в те места, где всё началось, к разрушенным Стенам, окроплённым кровью. Ему придётся вернуться одному, потому что Эрвин Смит давно мёртв. Поэтому люди косятся на Леви, считая, что он говорит сам с собой. Поэтому недоумевают, когда он заказывает две порции, и обе их съедает, сперва поспорив с пустотой. Поэтому принимают за сумасшедшего, что бы он ни делал. Леви вернётся один, придёт на старую, замшелую могилу тринадцатого командора Разведотряда Эрвина Смита и ляжет на неё, чтобы навсегда заснуть, прижимаясь к холодному камню. И тогда он последует за Эрвином, куда бы смерть ни привела их. Но пока что — он не оглядывается. Просто идёт вперёд, пока Эрвин шагает перед ним, и думает, что безмерно счастлив.