Мировые яйца

– Всё, хватит беситься – спать пора! – А расскажи что-нибудь. – Сказку? – Нет, я уже слишком большой для сказок. – Ладно, великанище! Расскажу тебе чистую правду. Пойдёт? – Ну… давай. – А ты, пожалуйста, глаза закрой, чтобы не отвлекаться. И перестань слюнявить угол подушки. Тебя что – ужином не накормили? – Накормили. Это не подушка, а ухо собаки. – Кошмар! Немедленно прекрати. – Ей не больно, она же игрушка. – Всё равно. Мало ли… Хорошо, слушай. Однажды как-то раз когда-нибудь неведомо где росло-цвело одно мировое древо. – Совсем-совсем мировое? – Да. Не перебивай. Ветви мирового древа устремлялись в самую высь: запрокинешь голову, чтобы их разглядеть, а она и закружится. На самых верхних сидели звёзды, свесив ножки-лучики, и шептали друг дружке всякие секреты, а рогатый месяц с хитрющей ухмылкой подглядывал за ними, прикрываясь листвой, и подслушивал. Интересно же, о чём они шушукаются. И солнышко на крылатых качелях летало там от востока до запада. Где-то в переплетении ветвей спрятано было уютное гнездо, в котором удобно устроилась, поджав тощие когтистые лапы, мировая птица. Была она пёстрая, с торчащими в разные стороны растрёпанными перьями, с алым гребнем на макушке, острым жёлтым клювом и внимательными глазами – круглыми и блестящими, как пуговицы на рубашке. У мировой птицы было два мировых яйца. – Хи-хи… – Не «хи-хи», а тех, что с желтком, белком и скорлупою. С виду они были как обычные, а внутри… Вот как ты думаешь, что выйдет, если разбить простое яйцо? – Выйдет омлет. – Ну… да. Или птенец. Это уж как повезёт. Я сказал, что они выглядели обыкновенно? Не совсем так. Одно из мировых яиц было золотым. Сияло так, что глазам делалось больно. Второе же – так себе, пёстренькое. Золотое было под завязку набито всеобщим счастьем, миром, блаженством синими птицами и радужными пони. Если бы получилось его расколотить, то для людей, обитавших на земле где-то у корней мирового древа, наступила бы райская жизнь. Только вот никому не удавалось этого сделать, даже самой мировой птице с её мощным клювом – очень уж золотая скорлупа была крепкая. А внутри пёстрого яйца находились грозы и ураганы, войны, зубная боль, разбитые коленки и прочие неприятности. Оно было, наоборот, страшно хрупким, а разбивать его, как ты сам понимаешь, было небезопасно. Так вот… Птицы – они свои яйца обычно куда-то несут. Вот и мировая птица свои снесла под самые корни мирового древа. – К людям? – Нет, люди – они находились как бы посередине. А корни уходили в самую глубь, там плескалась студёная вода мирового океана и лежал, свернувшись кольцами, как дедушкин садовый шланг, мировой змей. – Ему там скучно не было? У птицы на верхних ветках звёзды, месяц и солнце, а бедный удавчик совсем один. – Не один. В океане плавали осьминоги, медузы, рыбы всякие. – Тоже мировые? – Нет, обычные рыбы. Скумбрия, минтай, путассу. Килька в томате. – Ты, наверное, тоже неважно поужинал. – Да. Спи. – Нет, ещё! Теперь же самое интересное будет? Приключения? – Что-то вроде того. Видишь ли, в мире людей в то время жил один рыцарь. – Вот прямо-таки рыцарь? Ты же про самые древние времена рассказываешь, а рыцарей придумали позже, в серединные века. – В средние. И не самих рыцарей придумали, а слово, которым их назвали. Встречались такие люди и раньше – смелые, благородные, способные совершать геройские подвиги. По крайней мере, тот рыцарь, о ком я рассказываю, именно таким и был. Он не носил тяжёлых доспехов, но отлично владел копьём и мечом. Был он высокий, стройный, сильный, с длинными волосами, забранными в пучок, чтобы не мотались по ветру и не мешали, и небольшой аккуратной бородой. – Точь-в-точь как ты? – Скажешь тоже! Я ни фига не стройный, а тот рыцарь мог хоть трижды поужинать – и ничуть не потолстеть. А ещё у него был любимый конь по кличке Велосипед, что значило – быстроногий. На самом деле наш рыцарь не так уж и обожал все эти приключения. Он был спокойный, медлительный домосед и с удовольствием весь век починял бы для соседей-крестьян всякие полезные хозяйственные штуки, называя себя никаким не рыцарем, а просто-напросто кузнецом. Но… представь себе, был рядом с ним человек, совсем на него не похожий: шустрый и неугомонный, для которого самым важным делом было – сочинять прекрасные песни о геройских подвигах. Музыкант всё время попадал в какие-то истории – то ужасные, то просто глупые. И рыцарю приходилось совершать смелые поступки, чтобы его выручить. Ведь он действительно стал очень сильным от тяжёлой работы в кузнице, а музыкант был небольшого роста, худенький и слабый. Но при этом сидеть тихо не любил, словно у него шило пряталось в одном интересном месте. То пиратский клад искать отправится, то поссорится со злобным чудовищем. Вот рыцарю и приходилось запирать на большой замок свою кузницу, седлать верного Велосипеда и мчаться спасать друга. – А почему рыцарь так делал? Если, как ты говоришь, музыкант был сам виноват… – Наверное, рыцарь просто очень-очень сильно любил своего непутёвого музыканта. – Как ты Илью Анатольевича? Тоже ведь всегда его выручаешь. – Ага… И вот однажды музыкант решил, что обязательно надо осчастливить всех людей на свете. А для этого необходимо разбить золотое яйцо, что охраняет мировой змей в глубине под корнями мирового древа. Конечно же, рыцарь не мог отпустить своего любимого одного на такое опасное приключение. Они отправились вместе. Слушай, я не стану рассказывать, как они туда добирались и кого по пути повстречали – ладно? И как убедили мирового змея им помочь. А то слишком длинно получится. Но в итоге они увидели те самые два яйца. Рыцарь принялся стучать по тому, которое золотое, копьём, мечом и даже увесистым молотом, что прихватил на всякий случай из кузницы. Но ничего не получалось! Тогда музыкант принялся играть на лютне свои самые великолепные песни о геройских подвигах рыцаря, чтобы пробудить к жизни то, что находилось внутри яйца, и оно само бы вырвалось наружу. Однако и это не помогло. Зато на шум вышла из бездны великая матерь богов. Она грозно сказала, что эти двое утомили её стуком, грохотом и громкой музыкой. У неё, между прочим, мигрень разыгралась. Пусть хотя бы устроят перерыв на обед. Матерь богов пригласила рыцаря и музыканта к столу, обо всём их расспросила и угостила вкусными яствами и напитками. О том, что в один из напитков она специально добавила волшебное сонное зелье, конечно же, им не сказала. Они и задремали – не сразу, не за столом, а когда вернулись к золотому яйцу. Там, на подстилке из мягкого нежного пуха мировой птицы, так сладко спалось! Впрочем, хитрый музыкант заметил, что в один из кувшинов матерь богов подлила что-то и сама из него не пригубила. Вот он и не стал этого пробовать – сделал вид, что пьёт, а сам выплеснул опасную жидкость под стол. Рыцаря же предупредить не успел, и тот хлебнул изрядно. В общем, уснули они оба, но музыкант – обычным, не колдовским сном, поэтому через какое-то время он проснулся бодрым и отдохнувшим. Рыцарь же всё ещё спал, и разбудить его, как оказалось, было делом нелёгким. Пришлось музыканту прибегнуть к особому средству – к поцелую. – Помогло? – Само собой. Средство верное, знаешь ли. А потом… в общем, так получилось, что они пробудили всё-таки сущность, находящуюся под золотой скорлупой, и вся эта благодать выплеснулась наружу и окутала собою мир людей. – Ничего себе! Это всё от одного-единственного поцелуя? – Э-э-э… не совсем. Подробностей рассказывать не буду – тебе ещё рано такое знать. Могу сказать только, что золотое яйцо разбилось под напором силы и энергии великой любви рыцаря и музыканта. Как-то так, да… – И настало всехнее счастье? – А вот и нет. Потому что пёстрое яйцо тоже разбилось, и все бедствия из него повыскакивали. – Ой… Матерь богов, наверное, страшно ругалась. – А ты как думал! Просто вне себя была от ярости. Да и мировая птица с мировым змеем долго ворчали. Но ничего не поделаешь – всё, что разлетелось, обратно ведь в скорлупу не запихнёшь. Вот до сих пор мы и живём в таком мире, где всё перемешано: и добро, и зло. И надо очень постараться, чтобы отличить одно от другого. – Интересная сказка. – Это не сказка, я же говорил. – Ага. Интересная чистая правда. – Прекращай болтовню, закрывай глаза. А то придёт сейчас матерь богов… то есть мама твоя – ух, как задаст нам обоим. – Уже прекращил… прекратил. Только ещё один последний вопрос спрошу. – Валяй! Но по-честному – последний. – Скажи, дядя Юра… Это ведь после этой истории многие терпеть не могут таких людей, как рыцарь и музыкант? – Хм… Это каких же? – Которые хотят, как лучше, а сами творят невообразимое. – А, ты вон в каком смысле… Ты прав, племяш, – люди не всегда ценят тех, кто стремится изменить мир. Иногда их считают даже преступниками или безумцами. Говорят: не надо нам вашего сомнительного счастья, если к нему в комплекте идут неприятности. Не хотим мы ни золотого, ни пёстрого. Пусть уж останется, как было, – серенько и ровненько. – Скучно так, да? – Само собой. И потом… Видишь ли, пёстрое яйцо, которое с войнами и прочим, всё равно разлетелось бы когда-нибудь от любого чиха. И без счастья, что вырвалось из яйца золотого, это было бы весьма паршиво. Так что, я думаю, они всё правильно сделали.

* * *

– Спит? – спросила, заглянув в комнату сынишки, сестра. – Ага. Угомонился, наконец. – Юр, спасибо. Ты классная нянька! Иди к своему Илюхе Анатольевичу – заждался уже. – Ты-то хоть всё успела, что хотела? – Да, презентация к завтрашней конференции готова. Илья с озвучкой помог. Вы с ним такие молодцы оба, что бы я без вас делала! Кстати… а что это ты Костику такое увлекательное рассказывал? – Сказку. – Юра, так он же терпеть не может сказки! – Верно. Но это… была не совсем и сказка. Чистая правда.