Я не смогу забыть тебя

Я сидел рядом с драгунским капитаном в одном из домов слободки, что находилась на краю обрыва. Вокруг кипела военная пирушка, которая, признаться честно, уже надоела мне. От пьяных криков начинала болеть голова. Я, хмуро посмотрев в свой стакан с вином, отставил его в сторону. Мысли мои уносились совершенно в другом направлении. Невольно вспомнились вечера, что я проводил в доме у Печорина. Печорин... Как же я хотел его ненавидеть! Не из-за княжны. Из-за кое-чего другого... Я слегка вздрогнул, когда драгунский капитан, разгоряченный вином, ударил по столу кулаком. — Господа! — обратился он ко все присутствующим, — это ни на что не похоже. Печорина надо проучить! Эти петербургские слетки всегда зазнаются, пока их не ударишь по носу! Он думает, что он только один и жил в свете, оттого что носит всегда чистые перчатки и вычищенные сапоги. — И что за надменная улыбка! А я уверен между тем, что он трус. Да, трус! — раздался чей-то голос. — Я думаю тоже, — нехотя сказал я. — Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин все обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться... — Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну, — сказал кто-то. В груди моей вспыхнула злость. Захотелось крикнуть: «Не в княжне дело!» Но я не смел. Да и никто б меня не понял. Вместо этого я сказал: — Вот еще что вздумали! Я, правда, немножко волочился за княжной, да и тотчас отстал, потому что не хочу жениться, а компрометировать девушку не в моих правилах. — Да я вас уверяю, что он первейший трус, то есть Печорин, а не Грушницкий, — о, Грушницкий молодец, и притом он мой истинный друг! — сказал опять драгунский капитан. — Господа! Никто здесь его не защищает? Мне хотелось его защитить, но я молчал, коря себя за трусость. — Никто? Тем лучше! — продолжал он. — Хотите испытать его храбрость? Это нас позабавит... — Хотим; только как? — А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему главная роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль... Погодите; вот в этом-то и штука... Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет торжественно и ужасно, — я за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы не положим пуль. Уж я вам отвечаю, что Печорин струсит — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа? «Печорин струсит? Ха, вы плохо его знаете. Он никогда не был трусом в отличие от вас и от меня», — думал я. — Славно придумано! Согласны! Почему же нет? — раздалось одобрение со всех сторон. — А ты, Грушницкий? Я был уже готов согласиться, но невольно вспомнил златокарий омут глаз. Глаз, что не смеялись, когда смеялся он. Сердце предательски сжалось. Вся злость на Печорина куда-то улетучилась. Внезапно я понял: только рядом с ним ко мне приходило лучезарное счастье. «Нет, я не могу! Это слишком для меня!» После некоторого молчания я встал со своего места и сказал очень твердо: — Я не согласен. И, прежде чем раздались возмущенные крики, я, хлопнув дверью, вышел вон. Мне не хотелось находиться в этом доме вместе с этими людьми. В душе возникло презрение к ним. — Черт возьми! — отходя от дома, прошептал я. Хорошо хоть, что дуновение свежего лёгкого ветра остужало голову. Я с тоской взглянул в ночное небо. Потом посмотрел на дорогу и, заметив темный силуэт, на мгновение замер. Было трудно разглядеть лицо, но как только я подошел ближе, то увидел того, кого никак не ожидал встретить здесь. Особенно в такой поздний час. Это был Григорий Печорин. Заметив меня, он тут же бросился мне на шею. «Что на него нашло?» – думал я и замер, боясь пошевелиться. — Я все слышал, — тихо прошептал он, — слышал, как обсуждали заговор против меня. В его объятьях я впервые за несколько недель чувствовал себя так хорошо! Я легонько улыбнулся в ответ. — Благодарю тебя, Грушницкий, — сказал Печорин. — И я рад, что ты мой друг. Печорин протянул мне руку и я смущенно пожал ее. Кажется, на его лице появилась улыбка. Не та презрительная лживая улыбка, какая возникала обычно. В этой было что-то... искреннее? Мне хотелось в это верить. Но что-то подсказывало, что он не мог быть честен с мной. Попрощавшись, он скрылся во мраке ночи. А я стоял, глядя вслед, и все глубже погружался в размышления. Его неожиданное появление разбудило то позабытое чувство, что возникло в моей груди во время нашей первой встречи. То самое грешное чувство, от которого я мечтал избавиться, терзало душу. И дикая злость взволновала меня. Охваченный хмурыми мыслями я сел на свою лошадь и отправился домой, ибо возвращаться на пирушку совершенно не хотелось. Уже лежа в кровати, я понял, что было приятно слышать: «мой друг». Такое простое и такое, возможно, искренне. И вместе с тем сердце болезненно сжималось от осознания того, что стать кем-то большим для него — невозможно. «Мой друг»... Прекрасный грустный предел, что так легко может растаять, подобно снегу под жаркими лучами немилостивого солнца.

***

Последующие дни я был в приподнятом настроении. Отношения с Печориным постепенно стали такими же, какими они были в то время, когда он только приехал на воды. Это меня, конечно же, радовало. Но в один момент я случайным образом узнал, что Григория вызвал на дуэль один офицер из шайки драгунского капитана. Я, услышав фамилию этого офицера, вспомнил, что он пытался волочиться за княжной. Выходило у него это дурно. Мне вдруг сделалось страшно за Печорина. Я, словно умалишенный, побежал к нему. У меня было предчувствие, что он не мог умереть на дуэли. У его дома я увидел лишь Вернера. Доктор с легкой усмешкой на устах внимательно оглядел меня и кивнул в знак приветствия. — Печорин... он... — голос мой звучал взволнованно. Руки и ноги дрожали. Дыхание сбилось. — Еще не вернулся. Вы будете его ждать? Я кивнул. Наступило приятное облегчение. «Живой!» — пронеслось у меня в голове. Вернер вручил мне записку и попросил передать ее Григорию, когда он вернется. Чуть позже принесли еще один конверт от Веры Лиговской. Мое удивление трудно передать словами. Возникло желание открыть письмо и прочитать его, но я не смел. Сидя на деревянном стуле, я успел задремать. Разбудил меня звук открывающейся двери. На пороге стоял Печорин и смотрел прямо на меня. — Тут два письма для тебя, — начал я, поднимаясь со стула. — Одно от Вернера, одно от... Веры Лиговской... Он, услышав её имя, нахмурился и взял конверты. Сперва Печорин раскрыл записку от Вернера, а после надолго замер, видимо не решаясь открыть второе. — Все нормально? — спросил я, глядя на то, как дрожали его руки, когда он читал письмо. — Да, — сказал хрипло Григорий, сильно сжимая в руке бумагу. Я посмотрел ему в глаза, замечая в них огромную разрушающую грусть, и дотронулся до его плеча. Он вздрогнул и меня внезапно осенило. — Скажи... Ты любил ее? — голос мой предательски дрогнул. — Это было давно... — скривился Печорин, шатаясь. Я аккуратно посадил его на стул, а сам, опустившись перед ним на колени, крепко сжал тонкую аристократичную руку. — Да и какая теперь разница: любил или не любил... — Ты не поедешь за ней? — уточнил я, поглаживая бледное запястье. На миг его глаза словно загорелись, но быстро потухли. — Зачем? Чтобы продлить ее и свои страдания? Один прощальный поцелуй все равно ничего не изменит. Я впервые видел его в таком ужасном состоянии. Порой, мне казалось, что он не способен испытывать чувства, но сейчас я понял, как сильно заблуждался. Печорин всего лишь человек. Незаурядный, конечно, но все же человек, что, кажется, способен по-настоящему любить. Не знаю точно, сколько мы сидели в тишине, но за окном уже стемнело. Мои ноги затекли, но я, кажется, не чувствовал это. Я испытывал лишь то теплое нежное чувство, что возникало только рядом с ним. — Никогда не понимал, почему она меня любит, — прервав молчание, сказал Григорий и улыбнулся грустно, — не раскроешь тайну, Грушницкий? Чувствую, как начали краснеть щеки. Мне хотелось возразить, но Печорин опередил меня и прошептал: — Я знаю, что ты любишь меня. — Как? — спросил удивленно я. Сердце забилось сильнее. Если бы я стоял, то ноги б подвели меня. — Как ты узнал? — О, Грушницкий, — Григорий рассмеялся, — я слишком хорошо разгадываю людей, а ты слишком легкая загадка. Я опустил голову и нервно прикусил губу. Мне было очень обидно слышать эти слова. — Не расстраивайся сильно, — он потрепал меня по голове, — в те минуты, когда ты сбрасываешь свою излюбленную трагическую мантию, ты довольно милый. Я посмотрел на него и заметил его улыбку. Ту самую, которая была и в тот вечер... Внутри что-то дрогнуло. — Тебе наверняка сошлют за дуэль... — с грустью сказал я и поднялся на ноги. Печорин внимательно смотрел на меня. — Выходит, это наша последняя встреча? — Выходит так, — кивнул он. — Можно... я обниму тебя? Мне хотелось его поцеловать, но липкий страх захватил меня, поэтому я предложил безобидные почти дружеские объятия. Но вот Григорий поднялся и замер. Я сперва не решался, но потом кинулся ему на шею. — Мне будет тебя не хватать... — прошептал я, в последний раз вдыхая его прекрасный запах. — Не могу ответить взаимностью, — ядовито усмехнулся он. — Вот мой тебе совет, Грушницкий... Постарайся забыть меня. «Я не смогу забыть тебя», — думал я, но вслух сказал: — Хорошо. — И не приходи завтра провожать меня, — попросил Григорий, остаронившись. Я в ответ лишь кивнул. Попращавшись, я пошел домой, а утром исполнил его просьбу.

***

— С тех пор мы больше не виделись. А вчера вечером я узнал о том, что он умер в Персии, — я закончил свой рассказ и внимательно посмотрел на жену, ожидая ее ответа. Аня убрала за ухо курчавый белокурый локон и легонько улыбнулась. В ее златокарих глазах я не заметил упрека. — Я рада, что ты рассказал мне, — она элегатно поднялась с кресла и коснулась тонкой бледной ручкой моей щеки, — и я понимаю, как сильно это ужасное известие колыхнуло твою душу. — Это в прошлом, — я грустно улыбнулся и усадил ее к себе на колени. — Теперь у меня есть ты. Большего мне не нужно. «Тебя сложно забыть, даже если сильно хочется», — мысленно обратился я к Печорину. — Слушай... Ты рассказал про то, что было между вами на Кавказе. Но о вашей первой встрече ты ничего не сказал... — Аня забавно нахмурилась, — как это было? — Тебе правда интересно? — спросил я, крепче обнимая ее. Она кивнула. — Чтож... Тогда я был семнадцатилетним глупым юношей, а он — статным и красивым молодым юнкером...