Время

Изведавший крови не способен от неё отказаться. Нико Робин окунулась в алый океан с головой, наглоталась жидкого металла вместо положенного молока матери и вышла на сушу, ничуть этого не стыдясь. Жизнь заставила. Она же и научила. Крокодайл знает, почему в итоге она выбрала не его, но искренне сомневается, что этот мечник сможет утолить утробную, хищную жажду, когда та проснётся и подтолкнёт Демона Охары к очередному бегству. Очередному предательству. Потому что Нико Робин — зверь, такой же, как он. Голодный, резкий, гонимый всеми и самим же собой. Один раз увидев, больше уже не обманешься. Ни мнимой покорностью, ни девичьей слабостью, ведь она — та, кто знает цену всему: мечтам, стремлениям, радости и слезам. И жизни, и смерти. И, конечно, себе. Нико Робин не сможет погрести свою жизнь под мирской, обыденной пылью: в заботах о муже, пелёнках, чашках и ложках, как любая островитянка старше возраста первой крови. Подобное — просто не для неё. Если и пыль, то только книжная, каменная, древняя, только пески умерших городов. Если и будущее, то одно: вечное странствие, борьба за каждый вздох над гладью воды, кости, клыки и боль. Но не это. Крокодайл смотрит на вывеску «Таузенд Санни», на резные жёлтые ставни, плотно закрытые изнутри, и на кошку, спящую на крыльце. И от увиденного сводит скулы. Магазинчик кажется маленьким. Одноэтажный, он тонет в фасадах жилых домов, а его задние окна, должно быть, смотрят на пристань, до которой пятнадцать шагов: всегда можно выскочить и в четыре широких прыжка достигнуть причала, разрубить узел, держащий старую лодку, и убраться из этого тихого города, в котором ничего нет. Путь к отступлению. — Ты оставила его для себя, верно же? — шелестит песок и забивается в щели ближайших зданий, оседает на швах уличной плитки, чтобы потом быть поднятым шквальным ветром и унесённым то в море, то вглубь дворов, переулков и площадей, в самое сердце острова. Только Крокодайл не говорит ни слова. Он просто смотрит, что стало с той, кто сказала, что ей незачем больше жить. Он смотрит, как распахивается дверь, звякает колокольчик и тонкие руки переворачивают обратной стороной табличку «Закрыто», как те же руки открывают ставни и окна, впускают внутрь утренний ветер, морской дух и крупицы назойливого кружащегося песка. Как Нико Робин целует хмурого мужа на прощание в щёку (и его лицо на мгновение становится мягче), как она обнимает дочь (а та с улыбкой мчится вверх по улице в школу), как рассеянно смотрит туда, где секундой назад стоял Крокодайл, и уходит обратно в дом, так ничего и не заметив. А если и заметив, то не сказав. Крокодайл не провожает её, не скользит по фигуре взглядом и не порывается идти следом. Он ждёт ровно столько, сколько нужно, чтобы допить свой остывший прогорклый кофе, и тот факт, что в целом городе нет ни одно мало-мальски хорошего сорта, вызывает в нём досаду напополам со злорадством. Этой женщине тоже не остаётся ничего другого. Либо привыкнуть, либо кинуться вон. Оставляя под пустой чашкой деньги и скромные незаслуженные чаевые, а также «Таузенд Санни» — за своею спиной, Крокодайл уходит прочь от книжного Нико Робин, самой Нико Робин и пустых ожиданий, зарождающихся в груди. А через пару поворотов он нагоняет ребёнка, который вместо школьной калитки ныкается в подворотню за ней, где стайка таких же оборванцев в джутовых сланцах гоняет деревянные шарики по начерченным мелом клеткам. Они скалятся, смеются, мутузят друг друга дряхлыми ранцами и старыми тонкими книжками, одобренными для школ ещё со времён всесильного Мирового правительства. Они — такие же голодранцы, каким, вероятно, был Мугивара в этом возрасте на Рассвете. И дочь Нико Робин — это две раскосые голубые льдины, вихрастые космы грязной травы и содранные локти, коленки, пальцы. Ничего общего с её утончённой, женственной матерью. Одни глаза, в которых, однако, ни тьмы, ни тайны, только детская пустота, зачаток глупых наивных мечт, которые с треском будут разбиты о волны, о прибрежные скалы, об имя её семьи. О Крокодайла, если он не сможет себя сдержать и раздавит эту ошибку, эту минутную слабость несчастной заблудшей женщины, что оступилась, сдалась, отказалась от всего, что собой представляла, ради иллюзорного чувства покоя, ради стабильности и твёрдой земли под ногами. Будто бы игры в семью способны что-то в ней исцелить. Будто бы после Рио Понеглифа может быть что-то ещё. Будто бы Нико Робин — Дитя Демона, Демон Охары, правая рука и доверенное лицо Мистера Зеро, почти пленившего Арабасту, — может стать просто Робин. — Будто я могу это тебе позволить. — Крокодайл не скажет этого вслух: песок впитает в себя слова и утащит с собою в землю, туда, где им самое место. Раз уж Нико Робин занять его отказалась. Хотя, оставаясь честным, Крокодайл рад, что в итоге она спаслась. А девчонка? Девчонка — мелочи. Семья, дом, размеренная старость под солнцем тихого, никому ненужного острова — всё это блажь невыросшего ребёнка, брошенного на смерть. Всё это вовсе ей не к лицу. Так что Крокодайл разгоняет прогульщиков, отвешивая каждому по хорошему подзатыльнику, а потом вкладывает в детскую ладошку золотую фишку с тиснёными на ней буквами РД с двух сторон и строго велит вечером отдать матери. Та поймёт, от кого она и зачем. И обязательно примет. Крокодайл знает: однажды Нико Робин очнётся от своего затянувшегося сна, скинет тягучий морок и смоет пелену с глаз, срываясь с места подобно блуждающему песку. И тогда она вернётся к нему. А пока пусть держит себя тем, чем хочет. Пусть кладёт сахар в кофе, целует мужа и обнимает дочь. Крокодайл подождёт.