Небеса Ли Юэ

      Жизни рождаются из множеств неудачных попыток, случайных взглядов и совпадений, переплетений капели звёзд и рассветов под киноваровой печатью. Жизни сверкают шальными глазами юнцов, мнущихся у шумящего сказками солёных ледяных брызг водопада и не решающихся познать новое, скрытое поволокой загадки. Жизни улыбаются робко, новым полотном развеваясь на небосводе. Жизни растут, познают новые дороги, выбирают и терпят лишения, обращаясь то храбрым воином с горделиво-прямой спиной, то стражем, свято оберегающим от холода родимый край. Жизни слишком разные и слишком похожие, слишком мимолётные и хранящие необъятную вечность, слишком... живые, чтобы о них рассказать. Но жизни — неизмеримо, прекрасно и сверкающе чудесны. Жизни — это...       На свете нет таких слов, что опишут пляску красок, кружащую в воздухе вьюгу и бьющие ключом сердца. Ветер сплетается на завьюженных вершинах в легенды, ночь скрепляет глазурным блеском лунного луча, а солнце смеëтся под ладонями, такое махровое, тëплое и родное на ощуп. Куда ни посмотри, всюду — жизнь, даже в глубинах чёрных морей и ослепляюще-белых-белых гор.       Кто-то слышал мелодии рождений звёзд в малахитовом небе, колосья желтовато-зелёных долин, щекочущих лапы, а затем стерильную белизну звёздных степей — она резала глаза, а в голове никак не связывалось.       И что теперь делать? Она думала об этом плывущими осколками сознания.       Не помнила мгновения среди пыли звёзд и бесконечного поля, среди вершин мечт и истоков самой сути. Не помнила, как брела куда-то, лишь бы избавиться от боли, что даже в умершем сердце билась, разрезая изнутри надвое. Не хотела такого быстрого конца — но никто не спрашивал. Жизнь несправедлива, заставляя каждый день крутиться в её колесе, избегая оков вечного сна для того, чтобы опуститься в забвение позже. Зачем? Но...       Всё оказалось не так просто. Не зная, сколько времени прошло — луна или тысяча? Миг или вечность? Но сердце в груди ударилось совсем как живое, а душа достигла резонации. Мышцы наполнились силой, а по щекам потекли слёзы — и всё же, как прекрасно вновь чувствовать. Чувствовать себя живой. Дышать и иметь более определённые цели, чем бесконечный путь в никуда среди идеальной пустоты чистилища. Душа, что прошла испытание, боль вычерпнулась ковшом небесной медведицы, очищая и неистовой радостью бушуя в новом созвездии жизни.       Скиталица среди судеб и экранов разных миров, потерявшая вторую половину себя. Никто не знал, суждено ли ей найти дом. Никто, кроме неё, но она ошибалась, подумав, что и этот мир — очередной поворот на тропе, бесконечной нитью сплетающейся и убегающей куда-то в... просто куда-то. * * *       У Люмин есть три и ещё десяток причин ненавидеть Аякса. Во-первых, он ужасно раздражает, да ещё и хочет в бой втянуть при каждой встрече. Во-вторых, он просто дурак с морой вместо мозгов, которую ещё и впихивает постоянно — она не берёт, не нуждаясь в чужих подачках, особенно... от некоторых. В-третьих. Она глупо, бесповоротно и до холода в пальцах и под сердцем, до внутреннего крика и злых слёз в глубине медово-тёмных глаз... ...влюбилась.       Пока луна бликовала глазурью меж каменистых скал, а звёзды сплетались в созвездия на тёмном покрове небес Ли Юэ — она сидела на окраине города и думала. Обвиняла себя слепо — как можно быть такой глупой? — и его, потому что... ну, потому что Тарталья, и этим всё сказано.       Потому что Тарталья — это раздражающая милая улыбка, которая, кажется, будет последним, что ты увидишь после смерти. Потому что он — Предвестник, следующий странным целям Фатуи и может убить за одно мгновение, а она не успеет ничего понять. Потому что находиться рядом с ним безрассудно и опасно, а ещё до безумия глупо.       Потому что она не может его любить.       Чёткой причины нет. Просто... нельзя, и всё. Она не знает, почему — только чувствует, что это нечто запрещённое. * * *       Первый раз, когда она увидела его после того боя в Золотой Палате, то разозлилась. Чувства смешались на палитре души, как размытые дождём краски: тусклое холодное отчаяние, непонимание и странная ярость, которая совсем не похожа на обычную.       Какое-то тепло под кожей, сердцем. Которое Путешественница сразу окрестила злостью.       Однако почему-то она согласилась ему помогать. Может, потому что сама прекрасно осознавала боль разлуки с семьёй и тревогу за брата. Может, просто, чтобы доказать свою доброту самой себе, увериться в том, что в ней всё ещё горит свет. А, может...       Она ненавидит Тарталью. До злобного крика, до сжимающихся кулаков и медового огня в глазах. Ненавидит! Сначала подверг весь город ради собственного блага, а теперь хочет, чтобы Люмин ещё и помогла ему?       Но она почему-то не отказывается. Молчит, в своей обычной манере лишь тихо вздыхает и кивает. Что, если нужно отказаться? Бежать подальше от этого Фатуи? Что, если...       Если он незаметно оказался чуть-чуть больше, чем враг. * * *       Люмин помогает ему — проводит день с Тевкром, поддерживает эту дурацкую затею с его работой "продавцом игрушек", едва ли сдерживаясь от того, чтобы ему в лицо не выплюнуть "глупец". Неужели, прикрываясь ложью, он и правда думает, что ограждает брата от жестокости этого мира? Неужели не понимает, что лучше сказать сейчас, чем если правда сама откроется через время, сделав в сотни раз больнее?       Однако — молчит. Снова. Ведь каждая боль — только твоя боль, которую не следует разделять.       И почему-то улыбается при мысли о том, что клятву нарушить нельзя и она обязательно — пусть даже и в конце пути — наведается в Снежную. Но только ради Тевкра, а не его глупого старшего братца, верно?       Конечно. Поэтому и на очередное ехидное «не хочешь ли провести со мной тренировку? Не волнуйся, я буду аккуратен и не нанесу тебе ранение, принцесса» Чайлда только хмурится и снова-снова не отвечает.       Только думает, какой же он раздражающий дурак и что она прямо сейчас начнёт столь просимый "бой", потеряв совладение с эмоциями и хорошенько ударив его кулаком под дых.       Нечего нарываться. * * *       А судьба будто сама то ли смеётся, то ли хочет свести упрямо расходящиеся в стороны линии: когда Люмин тщетно искала поручения, за которые дали моры хотя бы на еду, то наткнулась на него.       Так вышло, что в тот раз её сбережения хоть не кончились, но она твёрдо решила и жестоко оповестила Паймон о том, что отложенные монеты пойдут на близящуюся поездку в Инадзуму. А, когда других денег не осталось, упрямо отстаивала ополчение в виде просящей ужина компаньона.       — Неужели ты не можешь взять даже тысячи из того мешка? Ну, Люмин! Я хочу кушать!       — Нет. Я уже говорила: они на Инадзуму, — тихо, но непоколебимо, повторяла девушка, изрядно устав от голодных возмущений подруги.       — Ну, а как ты раньше зарабатывала? Выполни поручения Гильдии!       — На сегодня всё сделали. Ждём завтрашнего дня, моры на пару перекусов должно хватить.       — Люмин, ну почему ты так мало зарабатываешь?       — Потому что ты тратишь.       — А вот и нет! Я вчера только несколько вкусняшек из Глазурного Павильона купила... Нет, а что? Ты видела их вкусно-вкусные пироженки из цветков-сахарков?! Ну, Люмин! Придумай что-нибудь, иначе нас ждёт голодная смерть... — трагически вещала Паймон под аккомпанемент бурчащего живота.       Люмин устало брела по улицам Ли Юэ: её желудок тоже был пуст, но поиски работы не принесли успеха, а просить у кого-то денег... Лучше уж поголодать. Ни совесть, ни гордость не заставят её попрошайничать. И всё было бы более или менее приемлемо, если бы не громкие возмущения подруги (которая, к тому же, летает, и кроме пустого живота её не тревожат усталые ноги) и...       Совершенно несвоевременно нарисовавшейся рыжей проблемы.       Эта самая проблема по имени Тарталья предложил Люмин, а то есть, заставил, сходить в шатëр Синь Юэ за его счёт.       — Ну, вы ведь умираете от голодной смерти! Я вас всего лишь спасу, — с раздражающе-наглой улыбочкой вещал он под скептический взор Путешественницы. Её ответ был предельно краток и понятен без пояснений.       — Нет.       Однако Чайлд с его особым складом мозга предпочëл не сдаваться, одержав победу точь-в-точь как в боях, из которых он почти всегда выходит точно не проигравшим.       — Почему же, принцесса?       — Потому что. И не зови меня так, пожалуйста.       — Как скажешь, юная госпожа. Но ужин всё равно с меня.       — Ты ум потерял там же, где и слух? — Люмин начинала терять самообладание, пока битва двух упрямств только набирала обороты. — Я не буду есть за чужой счёт.       — Да ладно тебе! — к спорам незаметно подключилась и Паймон, а градус ярости девушки накалялся в геометрической прогрессии. — Он же... Сам тебе предлагает! Это не считается за попрошайничество, верно ведь?       — Твоя подружка дело говорит, Люмин. Кем я буду, если оставлю девушку в беде?       — А когда ты меня чуть не убил в Золотой Палате, не думал о своей чести? — прошипела она под нос, едва ли в который раз подавляя желание познакомить его самодовольное лицо со своим кулаком.       Этот словесный бой не уступал битве с Осиалом, однако исход её был иным.       Люмин проиграла.       Её ущемлëнные принципы прорвал натиск в лице Паймон и этого Чайлда, что жестоко объединились, дабы выпросить Путешественницу сходить с Тартальей поужинать.       Вообще, она не пожалела. Даже на время забыла о своей неприязни, которая не неприязнь, а отвержение, и смогла немного побеседовать с Предвестником. Ей определëнно точно понравился этот вечер: хотя бы на пару часов забыться и забыть про границы и условное «по разные стороны баррикад», наполнив живот приятным теплом от вкусной сытной еды, и просто искренне смеяться с Тартальей, о чём не могла представить ещё день назад.       Солнце уже садилось, глазурно-медовыми бликами сплетая лучи причудливо в её глазах. Люмин резко вскочила, понимая, что уже очень поздно и пора искать ночлег. Но о своих планах ему она уж точно не скажет — ещё уговорит поспать у него дома, а от этой мысли по спине шли мурашки.       — Э-э-э... Спасибо огромное за ужин, Чайлд, — неуверенно протянула она. — Мне пора. Паймон, пойдëм!       — Ну вот, а я только хотел предложить одной юной даме переночевать у меня, — увидев проблеск страха в её глазах, он со смехом продолжил. — Люмин, неужели ты думаешь, так сложно понять, что у тебя нет жилья в Ли Юэ?       — Я... Я лучше уж тогда на улице посплю, чем у тебя, — резко сказала она, непонятно чего так перепугавшись. Инстинкт самосохранения говорил о том, что идти в дом к Фатуи равняется самоубийству.       Её движения стали резче, а плечи напряглись, выдавая испуг. Зато, увидев её мимолëтно дрогнувшие руки, он мигом отбросил идею.       — Ладно-ладно, не бойся ты так! — рассмеялся Предвестник. — Хоть моры на гостиницу возьми, — поспешно сказал он девушке, когда та уже собралась уходить.       Она инстинктивно поймала увесистый мешок, но быстро опомнилась. «Да тут на неделю жизни в хороших условиях хватит», — краем сознания подумала она и тут же сказала искушению «нет».       — Паймон, лови! — Люмин скептически хмыкнула и подбросила мешок в воздух, что был тут же подхвачен летающей спутницей.       — Ура-а! — донеслось до её слуха победное. — Я смогу купить себе все лакомства Ли Юэ!!       — Ну-ну, — услышала Путешественница голос Тартальи. — Я припомню тебе это при следующей тренировке. Ты ведь не против соревнования в боях, да, принцесса?       — Ты такой глупый, Чайлд, — искренне рассмеялась она, не поворачивая головы, и вскоре скрылась за поворотом. — Думаешь, что сможешь меня одолеть. — Хихикнула она себе под нос слова, уже не достигшие адресата.       Её настроение в эту ночь было отчего-то солнечным, даже несмотря на холодный сон под открытым осенним небом. * * *       Люмин чувствовала себя одиноко после разлуки с братом: будто от души откололся большой кусок и упал в бескрайнее море, а там его унесло волнами и... где теперь искать?       Небо Ли Юэ было бескрайним. Не то что бы в других мирах видно было его концы, просто тут оно было особое. Такое тëмное, будто поглощающее весь мир своим покрывалом, вбирающее в себя всё тепло и даруя поразительно-красивый рассвет.       Третий раз она пересеклась с ним... нарочно. То есть, не совсем — просто увидела на улице знакомое лицо, а зудящая рана в душе вдруг дрогнула, будто шепча «вперëд».       И отошло всё на второй план: ненависть, обида, даже то, что он чуть не убил её тогда — она притронулась к не до конца зажившему шраму на ключице, как живому воспоминанию о той жуткой битве. И лишь преисполнилась решимости.       Её телом впервые в жизни завладели чувства, а здравый смысл со смехом передал управление искре в сердце. Тогда она просто подошла к этому неимоверно раздражающему, поразительно наглому, невозможно глупому и единственно нужному Фатуи, с улыбкой бросив лишь три слова.       — Я тебя ненавижу.       С её уст это звучало так нежно и предназначено только ему, будто прикосновение к запретному. В трëх словах заключалось более, чем в тысяче строках о любви, и эти огоньки задора в её глазах были до дрожи интимными — он знал, она ни на кого ещё так не смотрела.       Её глаза выдавали ровно противоположное сказанному значение короткой фразы.       — И тебе привет, принцесса, — его смех в этот раз такой тëплый, а в осторожных касаниях теперь можно раствориться, а не отталкивать — что Люмин и делает, ответно крепко прижимая Тарталью к себе.       — И что же тебя заставило больше не скрывать своих чувств, м? — шепчет он ей в макушку, а она не видит его улыбку, но ощущает и улыбается в ответ, зная, что теперь закончились дни страха и отвержения.       Они сами придумали себе все эти «нельзя». А если даже и не сами, то такие мелочи уже не имеют смысла.       — Потому что я ненав... — она запинается и продолжает, отодвигаясь и лукаво смотря в его тëмно-голубые глаза, напоминающие летние морские волны. — Ненавижу держать это в себе. Ненавижу. И люблю тебя, дурак.       Сколько в тот вечер камни уловили звонкого смеха и впитали в себя тепло их рук?       — Тебе снова негде ночевать, Люмин? — ветер треплет её волосы, а она смеëтся — сегодня она смеётся поразительно-много, так, как не смеялась никогда в жизни. У него сердцу тепло от понимания, в чём причина.       — А вот и есть, Аякс, — ухмылка. Они оба не нуждаются в словах, дабы понять, где это «есть».       С тех пор Люмин уже не наблюдала ночами за печальными звëздами — в созерцании счастливых созвездий у неё появился напарник.