О свете и тьме

Раны до сих пор свежи, огнем жгут кожу — и внутри пылает огонь. Нэльяфинвэ Куруфинвион, Верховный Король. Король железного наручника, холодного камня и пронизывающего до костей ветра. Он снова и снова заставляет себя подтягиваться — напрягает измученные мышцы, сгибает закованную руку и поднимает вес своего тела, чтобы добраться до заклятого наручника, ухватиться и дернуть, отталкиваясь от скалы ногами, в попытке освободить наручник от скалы и себя — от жизни. Умри он внизу, на острых камнях, Моринготто лишился бы триумфа, а воля у Нэльяфинвэ достаточно сильна, чтобы добиваться этого до самого конца. Ни наручник, ни само запястье не поддавались. Силы оставляют его, кровь каплями стекает по руке к плечу. Он шумно дышит свозь зубы, стиснутые, чтобы удержать отчаянный вопль: «Моринготто не будет торжествовать!» Он тянется вверх и хватает себя за предплечье, пытаясь снять напряжение со скованной руки, но пальцы скользят по окровавленной коже, а от рывка новая вспышка боли пронзает плечо и запястье. Оно ободрано до мяса. Дыхание — не то сип, не то всхлип. Да уж, в самом деле — Майтимо. Обжигая, ветер хлещет по лицу остатками его же собственных волос — спутанных, обожженных, поредевших, потому что их вырывали целыми прядями — и даже закрыв глаза, он не перестает видеть на своем теле следы плетей и железа. Никакая прежде испытанная боль не смогла подготовить его к этому злобному, намеренному калечению сосуда, в котором живет его дух, к отвращению и ужасу пыток. Но в нем пылало отцовское пламя, его ненависть, его клятва — и он выстоял. Он превозмог ужас и не сломался; он называл Моринготто лжецом, убийцей, вором; он отказался сделаться его инструментом, склонять к нему остальных. — Тогда, любимый сын Феанаро, ты мне больше не нужен. Пусть же твоя бессмысленная гордость послужит тебе покровом и поддержкой, а я буду носить корону — знак моего торжества. Он полу-всхлипывает, полу-смеется, впиваясь пальцами в плоть предплечья, в липкую от подсыхающей крови кожу. Нэльяфинвэ Куруфинвион, отцовская гордость, безупречный первенец, верный сын. Как можно не следовать за пламенем столь ярким? Он висит на той самой руке, которая, кажется, до сих пор чувствует, как легко клинок скользит в тело телеро. Тот приближался, держа наизготовку весло — изо рта у него хлынула кровь, пятная блестящую латную перчатку — и последовали другие, смертельные удары. Эта кровь на нем, хоть он давным-давно смыл ее с доспехов, хоть и убеждал себя, что это именно то, что он должен был сделать. В долгие часы, полные лишь все возрастающей болью и холодом, перед ним проходят лица павших от его руки. О отец, что же мы наделали? Далекие, яркие, совершенные звезды не дают ответа. А когда на западе восходит серебряный светящийся диск, чудо Валар, то он кажется укоризненным оком, лишающем его обнаженное тело тени, в которой он мог бы спрятать свою вину.

***

Семь раз дивное новое светило проходит по небу, и небосклон на западе вдруг точно окрашивается огнем, и появляется другое светило — цветом, как Золотое Древо, но сильнее, ярче, пронзительнее. Ослепительное сияние режет запавшие глаза, он едва различает, откуда этот свет исходит. Но он рад и боли — он смеется про себя. Откуда-то снизу, из глубины, доносится гул, он ощущает его эхо даже здесь, высоко над землей. Гул отзывается в его измученной руке. Он узнает его — это страх. Страшись, Моринготто, страшись. Там, в небе — предзнаменование твоего падения. От этого пронзающего света тебе не скрыться. Страшись и трепещи. Хриплым голосом он выкрикивает эти слова: пустые, они возвращаются с эхом. Но новое светило излучает и тепло, успокаивающее, как материнские объятья. И в нем вновь поднимаются упорство, надежда и сожаление. Почему мы расстались, даже не простившись? Отец сказал, что ты не придешь и назвал тебя неверной женой. Почему же я не пошел и не попытался заставить тебя передумать? Будь ты там, смогла бы ты переубедить отца? Смогла бы остановить нас? Ведь мы сами остановиться не могли. Не желали. Мы не хотели признавать, что неправы, и менее всех отец.

***

Тепло переходит в жар, становится безжалостным пламенем, палящим кожу. Иссохшие его губы уже покрылись глубокими трещинами. Наказание ли это от Валар, намеренное или нет? Он висит, изнемогший, силы покинули его полностью, даже дыхание требует огромного напряжения. Он томится по воде, но ведь вода — это волны, бьющиеся о берег, и их звук теряется в реве огня. Он ощущал жар, даже стоя в отдалении, этот жар и сейчас пожирает его, но не меньше жгут стыд и боль. Он один, совсем один. Никто не пришел к нему, и никто не придет. Никто не может сюда прийти, как никто не мог остановить отца. А я даже и не пытался.

***

Небесный огонь проходит высшую точку своего пути, и тысячи тонких игл вонзаются в кожу; жар и холод поочередно мучают его, заставляя тело непрерывно дрожать. Он стонет, сознание слишком затуманено, чтобы сохранять хоть подобие гордости. Едва звук достигает его ушей, он точно переносится в другое место — дом, купающийся в серебряно-золотом свете, празднества, музыка, такая знакомая мелодия труб, возвещающая приход гостей… Он знает этот звук, эту мелодию, которая звенит далеко внизу. Он не может понять, как такое возможно — но это не сон, не бред, не морок Моринготто. Сперва он беззвучно, одними губами шепчет имена; потом, с вновь обретенной силой, бьется в оковах и кричит — это долгий, бессловесный вопль, ибо никаким словам не выразить его мольбу о спасении. Помоги мне. Помоги мне. Финдекано, если ты там, умоляю тебя. Но звук труб стихает, а помощь так и не пришла. У него нет права ждать ее от тех, кого он предал. Он знает это. Теперь, когда он окончательно признал свою вину, мышцы и связки лишаются последних сил, и плечевой сустав выскакивает из своего места. Яркий свет меркнет.

***

И снова земля грохочет. Ее дрожь усиливает его муки. Горы испускают густой черный дым, который оскверняет воздух и застилает свет. Ему едва удается ухватить себя за руку над плечом — это чуть заметно облегчает боль. У него нет сил даже стонать. Он неглубоко дышит, уткнувшись в плечо, пытаясь не вдыхать дым, но его то и дело охватывает кашель, перед глазами темнеет, потом он приходит в себя и оказывается во мраке — снова и снова.

***

Проходит время, и его сознания касается музыка — такой чуждый, такой непривычный звук среди голых холодных камней, и такой знакомый, что из его воспаленных от дыма глаз потекли бы слезы, не будь тело таким иссохшим. Финдекано! Веселая мелодия и сам этот голос придали ему бодрости. Сначала хрипло и слабо, потом со все возрастающей силой, он вторит словам, которые они так часто распевали вместе, в дни, когда вражда их отцов еще не пролегла тенью между ними. И вот голос его звенит почти как раньше: Á enquanta ta yulma lintie Nu i ald' olbar Tanta i élion kenuval To i lómeva vilyar. Голос срывается, и снизу доносится: — Нэльо!

***

И вновь Финдекано падает вниз с подавленным криком, теперь уже с большей, чем раньше, высоты. Он едва удерживается, чтобы не упасть со смертоносных утесов, находящихся еще ниже. Вызывающе вскидывает голову, вглядываясь в голую, гладкую поверхность скалы, ища хоть какую-нибудь трещину, несуществующую опору, не желая признать, что пора сдаться. Но Нэльяфинвэ Феанарион знает, что надо делать. — Родич. Остановись. Ты не спасешь меня, лишь повредишь себе или убьешься. Финдекано поднимается. В свете его глаз видны блестящие ручейки слез на щеках. — Это должно свершиться. Я не оставлю тебя твоей участи.  — Не надо. У тебя лук, ты можешь избавить меня от нее. — Нет! — В голосе слышится ужас и отвращение. Они смотрят в глаза друг другу. Молю тебя, Финдекано. Помоги. Я больше не вынесу. Молю тебя. И любимый его родич наконец склоняет голову. Нэльяфинвэ закрывает глаза в ожидании избавления и затем суда. *** Вдруг лицо его омывает порыв ветра. Ветер свистит в ушах — к нему приближается что-то громадное, крылатое. Открыв глаза, он видит огромный золотистый шар, взирающий на него с клювастой головы. Он видел орлов, круживших далеко вверху, знает, кому они служат и кто послал этого — верно, короля всех орлов. Он уже слишком далек от всяких надежд, но все существо его молит об избавлении — от сковавшего руку наручника, от боли, от жизни, безвозвратно запятнанной его деяниями. Могучая птица вцепляется когтями в скалу, поддерживая равновесие при помощи распростертых крыльев. На расстоянии вытянутой руки он видит Финдекано и его начинают душить бесслезные рыдания. -Нэльо… Сильная рука мягко подхватывает его под здоровое плечо, принимая на себя тяжесть его веса. И Нэльяфинвэ, содрогаясь, льнет к этим объятиям, умоляя о смерти. В другое время он счел бы эти слова постыдными. — Шшш, Нэльо. Я здесь. Я освобожу тебя. — Ты не сможешь. Сам Моринготто сделал наручник. Я уже пытался. — Валинорская сталь посильнее голых рук, родич. Подержись еще немного за меня…  Нэльяфинвэ кричит и корчится от боли, когда они поднимаются выше и закованная рука меняет положение.

***

По-прежнему в объятиях родича, по-прежнему в когтях могучего орла. Запястье по-прежнему приковано к скале. Финдекано молчит. Кинжал, который он держит в свободной руке, оказывается бессилен. — Я же говорил. Тебе надо… — Шшш, Нэльо. Есть способ. Клинок все еще острый. Разве недостаточно я еще искалечен телом и духом? Ободранное до мяса запястье в темноте кажется черным. Он не в силах больше противиться. — Сделай это. Последняя боль на время приносит ему освобождение.

***

Ветер шуршит листьями. Его измученное тело обернуто плащом. Он ощущает легкие толчки в такт шагам и острую боль в запястье. Его лоб у плеча родича. — Я хотел вернуться за тобой. Хотел, — бормочет он. Шаги останавливаются. Легкий поцелуй в макушку. — Да, Нэльо. Я раз, что узнал об этом. Теперь все будет хорошо. Финдекано идет дальше, и дыхание его становится все тяжелее. Голоса. — Стой! Кто идет? — Финдекано Ноловинвион, — звучит ответ. — И я не один. Помогите мне донести Нэльяфинвэ домой.

***

Анар во всей своей славе встает на востоке, а на западе еще виден Исиль. Свежий утренний ветер развевает плащи. Они спешиваются и подходят к вождю. Никто не произносит слов приветствия. Нэльо идет впереди. Он чувствует, холодные взгляды, прикованные к его изможденному лицу и к культе на перевязи, к коротким, остриженным волосам. Они останавливаются перед родичами, которых они предали. Нолофинвэ выглядит суровым, но в лице его мелькает тень жалости, а вот глаза Турукано совсем безжалостны, и они до сих пор полны скорби. Даже Финдекано мрачен, он глядит Нэльо через плечо. В абсолютной тишине Нэльо преклоняет колени. После колебания, что длилось лишь миг, братья, стоящие позади него, делают то же самое. Не из раскаяния, не из чувства вины: они встают на колени ради своей любви, оттого, что устыдились доблести Финдекано. Он знает это и безжалостно этим пользуется, подчиняя их своей воле, не давая им воспротивиться тому, что должно быть сделано. — Мы пришли, чтобы молить о прощении причиненного нами зла. Мы пришли, чтобы молить о прощении нашего предательства. Глубокий вздох проносится среди собравшихся. Ожидая ответа, Нэльо опускает голову. После мгновенного колебания, Нолофинвэ склоняется и поднимает его. — Ты прощен, родич. Никакая обида впредь да не встанет между нами. — Воистину так. Считаю, что есть еще одно крайне важное дело, которое надо уладить. — Нэльо высоко держит голову и делает паузу лишь затем, чтобы вдохнуть: пусть голос звучит ясно. — По праву король — ты, владыка, ибо ты — старший в доме Финвэ, и, что не менее важно, мудрейший. Я отказываюсь от всех прав на корону. Когда все выдохнули, Анар на миг засиял ярче. Толпа стала рассеиваться. Слова произнесены, настает время первых, нерешительных объятий. Нэльо видит перед собой Турукано. — Это был благородный поступок, — выдавливает из себя Турукано, наконец. — Необходимый. Нам нельзя оставаться разделенными. — Разделяют ли твои братья это чувство? — Они следуют за мной. Наблюдательный Турукано не пропускает этот уклончивый ответ. — Так ли ты уверен, Нэльяфинвэ? — Они же мои братья, — отвечает он единственно возможным образом. — Но, пожалуйста, не называй меня так. — Как же ты хочешь называться? Майтимо? Это явная попытка задеть.  — Едва ли, — со сдержанным юмором отвечает Нэльо и показывает культю. Его вдруг охватывают воспоминания недалекого прошлого, он сильно бледнеет и даже пошатывается. Турукано протягивает руку, чтобы поддержать его, и тихо произносит: — Мне не стоило этого говорить. Прости, родич. Здоровой рукой Нэльо сжимает руку Турукано, и это объединяет их больше, чем всякие слова. Конечно, подходящее имя скоро найдется.