Сам виноват

Рик прекрасно знает: мелкий пиздюк виноват во всём. Он сам провоцирует его. Делает из него идиота. Сводит его с ума, заставляет срываться снова и снова. Заставляет его ненавидеть самого себя. Гадёныш. Иногда ему кажется, что всё хорошо. Что всё снова так, как раньше, когда мальчишка был маленьким наивным засранцем и слепо верил в то, что ему говорят. Готов был в огонь и в воду, безотказный, хоть опыты ставь. Верил ему. И в него. Иногда всё хорошо. Они куда-то летят, в жилах кипит адреналин, и кажется, будто они и вправду команда — просто напарники, удачно провернувшие дело. Если смотреть в лобовое и не слишком часто поворачивать голову, можно притвориться, что не замечаешь, как паршивец кусает свои губы, и так уже облезшие от вечных перепадов температуры. Можно забыть о том, как он выглядит, когда грызёт ногти или облизывает своё любимое мороженое, и не представлять собственный член между этими блядски искусанными губами. Иногда у него получается. Но не сегодня. Щенок бесит его с самого утра. Бесит своей миной «я мог бы стать великим-сценаристом-спасителем-мира-уборщиком-толчков, но помогаю своему придурку-деду сбывать оружие, помогите». Бесит, фыркая на его попытку опустить школьную астрономию. Бесит одним-единственным взглядом искоса, когда Рик меняет гравитационную пушку на мешок инопланетной дури. Бесит так, что хочется схватить его за нечёсаные патлы и вжать мордой в панель. Даже фляга, мать её, не спасает. «Мы же домой, я надеюсь?» — единственное, что дерзкий щенок говорит за всю дорогу. — М-морти, — говорит Рик, щурясь в лобовое. — Морти, — прекрасно замечая, как пиздюк морщится от своего имени, звучащего хрипло и ехидно, как ругательство, — неужели ты и вправду думаешь, что я поеду домой с эээ-тим? — он похлопывает по своему карману, в котором лежит мешок наркоты. Морти закатывает глаза — в точности как он сам, когда слышит всякую херню о какой-нибудь там социальной ответственности или долбаных семейных ценностях. У них разные представления о том, какими должны быть развлечения у взрослых людей. Но Рик готов смириться с этим, пока ему не мешают развлекаться. — Ты мог бы сделать мир лучше, — говорит мальчишка, не поворачивая своей тупой башки от звёзд за стеклом — а ведь это его сучьи звёзды, это он показал их ему. — Ты мог бы устроить оазис в пустыне, или остановить таяние ледников, или... или придумать лекарство от «короны», а вместо этого ты продаешь пушки отсталым планетам и... и бухаешь, как свинья!.. Вот ещё откровение — услышать, что он мудак. — Ой, а ты прям против? — как можно небрежнее, ведь на самом деле ему абсолютно плевать, что думает этот маленький неблагодарный кусок дерьма. Всегда было плевать. Морти пожимает плечами, а потом поворачивается и говорит, сверкая глазёнками из-под нахмуренных бровей: — Да мне вообще похуй. И-иди и упорись там в слюни, как обычно, отдолбись хорошенько в жопу, чтобы почувствовать себя нужным хотя бы какой-то несчастной шлюхе, потому что больше ты не нужен н-никому, придурок! Сука. Он резко меняет курс, за мгновение оставив позади астероид, на котором собирался развлекаться. Летит, не разбирая дороги, вне себя от ярости. Сажает тарелку на какой-то необитаемый планетоид, снеся парочку деревьев и распугав местную фауну. Выскакивает из тарелки, вытаскивает мальчишку буквально за шиворот, швыряет его на землю. — Я, блядь, убью тебя. Мортина бледная мордашка выглядит странно спокойной и отстраненной, Рику чудится даже тень насмешки на ней, и ему хочется разбить эту безучастность кулаком, а лучше носком ботинка. Он ограничивается пощёчиной, на которую ему не отвечают ни словом, Морти только отбрасывает челку, упавшую на глаза. Ладонь горит огнём, но он не обращает внимания — ярость в груди горит ещё сильнее. — Ты, сука, напросился. Рик сдирает с него джинсы, тянется к его лицу — гадёныш отворачивается. Рыча от злости, он плюёт в ладонь. Смотрит в карие, широко распахнувшиеся глаза, не может понять, чем они наполнены: то ли страхом, то ли отвращением. Глупый щенок не делает ни малейшей попытки сопротивляться. Как обычно. Как десяток — два, три? — раз до этого. Даже в тот самый первый раз, когда он брал его, зарёванного, прямо на заднем сиденье, по дороге домой. Паршивец знает, как его возбуждает сопротивление, и не желает играть по его правилам. Чего он не знает — что его попытки не быть притягательным делают его притягательнее в блядскую сотню раз. Рик отводит в сторону узкое бедро, суёт в мальчишку мокрые пальцы. Щенок кусает губу и жмурится, по его щеке стекает слезинка. Руки раскинуты — он будто говорит ему: «На, сука, бери». И он берёт. Сжимая пальцы на тощих бёдрах поверх старых синяков. Не жалея, вставляя на полную, по слюне идёт туго, но ему как раз. Рик двигается в нём, преодолевая его невозможную тесноту. Медленно, зная, что всё равно добьётся своего. И добивается: паршивец возбуждён, переклеенные пластырями пальцы тянутся к письке. Ему нужно подрочить, но он сдерживается, отдёргивает руки, маленький упрямый гадёныш. Рик кончает в него, наполняя собой, делая своим, зная, что даже если сделает так ещё не раз, всё равно не получит его на самом деле. Дрочит ему, впиваясь взглядом в дрожащие губы, которые мальчишка ни разу не раскрыл для него, как будто впустить его в рот значит больше, чем пустить в себя его член. Как будто быть внутри у него ещё не значит владеть им. Морти кончает, стиснув зубы и отвернувшись, как будто ненавидит себя за то, что всё-таки кончил. Рик отпускает его, и мальчишка сворачивается жалким клубком, закрывает лицо рукой. Секунду Рик разглядывает его, беззащитно лежащего перед ним на земле чужого планетоида. Его вздымающиеся рёбра, обтянутые кожей, костяшки на запястье, накрывающем глаза. Его похоть растворяется, но гнев разгорается ещё сильнее, только теперь он хочет убить не мальчишку, а себя. Морти никогда не будет его. Он может сколько угодно подбирать с пола грязные, уродливые осколки его жизни, которую сам и растоптал, и протягивать ему, притворяясь, будто у него в руках сияют алмазы. Он никогда больше не улыбнётся ему так, как раньше — сверкая зубами, с искренней радостью. Он уходит, бросив на землю рядом с мальчишкой портальную пушку. Он уходит к кораблю, но садится рядом, привалившись спиной к обшивке, опрокинув голову на руки, обнявшие согнутые колени. Лёгкая, как перо, рука ложится на его плечо. Он вздрагивает, но не поднимает голову, только спрашивает: — Почему ты ещё здесь? Почему ты не шлёшь меня к черту? Почему ты до сих пор не пожаловался родителям? Почему ты просто не взял грёбаную пушку в свои собственные ручонки и не влепил мне пулю в башку? Морти молчит, и он открывает глаза. Мальчишка припёрся босой, только джинсы натянул; Рик видит его чересчур тощую ногу, облепленную грязной тканью. Как у этого заморыша вообще получается справляться со всем дерьмом, в которое он его втягивает, удирать от инопланетян, удерживать бластер? Он не ебёт. — Боишься расстроить мать, маленький мистер Я-люблю-свою-семью? — Рик не знает, достаточно ли отмерил ехидства в свои слова, не прорвалась ли всё же жрущая его душу горечь. Рука исчезает с его плеча, и он уже готов прыгать за штурвал и лететь рыдать (пить, долбить, убивать невинных только за то, что они слабее его, за то, что они не могут дать ему отпор, за то, что он самый умный человек во Вселенной, за то, что он не нужен единственному существу на свете, которому он мог бы отдать всё), но Морти говорит — таким будничным тоном, будто рассказывает о праздничных скидках в Уоллмарте: — Мама трахается со своим космическим клоном. Ты что, не знал? Рик хмыкает — он не знал. — Ду-думаю, их Вселенная больше не вертится вокруг тебя, Рик, — продолжает Морти, и Рик обожает то, как звучит его голос — устало и надломленно, но с хорошей долей иронии. — Так что в-вряд ли они сильно расстроятся. Килльнут тебя, это да. Но без особой обиды, поверь. Рик прижимается щекой к костлявому, вылезающему из джинсов бедру. Рука Морти возвращается — почему-то в его волосы. Рик косится наверх и видит кривую ухмылку. Надежда, продажная сука, поднимает свою тупую головёнку, услужливо машет хвостом. — Моя ебанутая вселенная, — говорит глупый мальчишка чуть слышно, ероша остатки его волос.