Пляж.

      Марево. Середина купального сезона, самый пик ленивого будничного зноя. Время неотвратимо катилось к полудню.       Старый пляж пустовал, и виной тому была не только полуденная глушь, сколько новый цивилизованный берег всего в трехстах метрах отсюда: с накрахмаленными шезлонгами, свежевыкрашенным пирсом и натянутой волейбольной сеткой. Здесь же, на растрескавшемся песке, лениво коротали часы всего несколько человек: вялая кучка подростков да две молодые женщины с тремя ребятишками лет пяти-восьми. Пока матери подставляли солнцу бледные спины, дети строили оплывающие замки, пинали мяч и с визгом резвились у самого берега. Заходить глубже, чем по колено, им строго-настрого запретили, но и этой мутной, прогретой у кромки воды хватало, чтобы спастись от удушья.       Дальняя оконечность берега упиралась в глухие камышовые заросли, за которыми круто взмывал вверх отвесный известняковый склон. Никто из пришлых не знал, что между стеной тростника и прохладной скалой прятался крошечный, отрезанный от мира лоскут дикого пляжа. Именно там они и укрылись.       Этот потайной угол едва достигал трех метров в ширину. Чахлое деревце, чудом укоренившееся у подножия камня, делило миниатюрный пятачок ровно пополам. Она лежала на самой границе тени и света, впитывая кожей щедрое солнце, блаженствуя в долгожданном, выстраданном отпуске. Он сидел рядом, в тени, безвылазно уткнувшись в экран телефона. Жара откровенно бесила его: песок казался назойливым, липким, въедливым, но в последнее время он слишком часто отвечал ей отказом. В этот раз сказать «нет» не повернулся язык. Единственным, что примиряло его с действительностью, было абсолютное, глухое уединение. Лишь изредка сквозь шорох сухого камыша долетал приглушенный детский смех.       Она любила это место. В детстве родители привозили ее сюда каждый год, и в памяти до сих пор роились обрывки воспоминаний: трое загорелых до черноты мальчишек за пару дней вырыли в песке «бассейн» — чуть глубже полуметра, но в нем можно было дурачиться втроем. Потом они догадались прокопать траншею к большой воде, и чистая лужа мгновенно превратилась в целебную грязевую ванну. Годы шли, заброшенная яма затянулась диким камышом, так и возник этот укромный оазис. Она втайне благодарила тех безымянных мальчиков за подаренное одиночество. Как и большинство женщин, она мучительно стеснялась своего тела, вечно недооценивала себя, и только здесь, скрытая ото всех, могла сбросить невидимый панцирь и вздохнуть свободной грудью.       При всей нелюбви к дикому пляжу, он искренне наслаждался ее близостью. Им давно не требовались слова или дежурные прикосновения, чтобы чувствовать друг друга. Зачерпнув пригоршню горячего песка, он принялся тонкой, струящейся струйкой сыпать его ей на лопатки. Она замерла, подставляя спину под сухие щекочущие крупицы. Ей безумно нравилась эта игра. Вообще, любые его прикосновения отзывались в ней чистой радостью, в то время как чужие объятия — даже родительские — она лишь терпеливо сносила, стараясь не подавать виду.       Идиллию нарушала только липкая, душная неподвижность воздуха. Ему кровь из носу нужно было остыть. «Надо искупаться», — лениво ворохнулась мысль, ставшая сигналом: от перегрева сознание начинает плыть.       — Я в воду, — бросил он коротко и, не дожидаясь ответа, принялся стряхивать с ладоней песчинки, на ходу скидывая шорты и майку.       Река встретила его обманчивым теплом, но для тела, замершего в полушаге от теплового удара, она показалась ледяной купелью. С первым же шагом обжигающая прохлада вернула мыслям четкость. Медленно, смакуя каждое мгновение, он зашел по колено, а затем рыбкой нырнул в зеленую толщу. Чистое, первобытное блаженство затопило рецепторы.       «Охеренно...» — выдохнул он мысленно, и этот мысленный вздох тут же окрасился острым, тягучим желанием.       Вынырнув, он перевернулся на спину, раскинул руки и уставился в раскаленное небо, позволяя фантазиям унестись в запретные, бесстыдные дебри. Минуло минут десять. Внезапно он поймал себя на мысли, что вокруг воцарилась противоестественная тишина. Приподнявшись, он оглядел берег: дети и их матери исчезли, сбежали от полуденного пекла домой.       Пока он плавал, дремотная тень скалы полностью накрыла ее полотенце. Прохлада принесла облегчение, хотя внутренний жар только разгорался. Разморенная солнцем, отяжелевшая, она не хотела шевелиться — лишь лениво покачивала ступней в такт тягучему треку, обволакивающему уши сквозь наушники.       Короткий крик, сорвавшийся на приглушенный визг, оборвался через секунду: испуг от неожиданности и ледяной шок мгновенно растворились в волне неистового удовольствия. Он, мокрый, пахнущий речной свежестью и прохладой, решил обойтись без прелюдий и просто рухнул на нее сверху, вжимаясь всем телом.       Эта шальная мысль настигла его еще в воде, и как он ни пытался с ней бороться, ничего не вышло. Стоило выйти на берег и увидеть ее — разомлевшую, с блестящими бисеринками пота на изгибе спины, с соблазнительно округлыми, упругими ягодицами и этой мерно покачивающейся ножкой, — как остатки самообладания испарились. Секунда — и мир сузился до размеров ее тела.       — Кажется, ты меня оглушила, — хрипло рассмеялся он, утыкаясь мокрым лицом в ее шею. Он жадно вдохнул родной запах раскаленной кожи и опалил ухо шепотом: — Даже не надейся, что мы уйдем отсюда просто так.       Она и сама не хотела уходить. Безумная глушь этого места надежно усыпила внутреннюю приличную девочку, а проснувшаяся извращенка уже вовсю подливала масла в огонь. Ледяные капли, срываясь с его мокрых волос, крупным бисером катились по ее лопаткам, даря мимолетную, тут же испаряющуюся прохладу.       Он снова приник к ее шее, впитывая аромат солнца, песка и желания, отчетливо понимая: он хочет попробовать ее всю, каждый сантиметр. Спешить было некуда — весь мир вымер, они остались абсолютно одни. Она была такой горячей, такой податливой. Влажными, требовательными поцелуями он прошелся по нежной коже шеи, спустился к плечам, а затем вернулся к мочке уха, влажно прикусывая ее. Он прекрасно помнил, как этот жест лишает ее воли. Кончив терзать одну сторону, он мягко повернул ее лицо за подбородок и принялся за другую. Руки работали не менее исступленно: одной он упирался в песок, а ладонью второй медленно, с нажимом вел от ее предплечья к тонким пальцам, заставляя кожу покрываться россыпью крупных мурашек.       Не прошло и пяти минут, как они оба стали сухими: то ли полуденный зной выпил влагу, то ли их собственный, закипающий изнутри жар. Оставляя влажные метки вдоль позвонков, он подцепил зубами завязку лифа, рывком освободил ее грудь и стал спускаться поцелуями ниже. Перехватив ее талию, он на секунду замер, любуясь идеальным изгибом бедер, а затем бесцеремонно запустил ладони под ткань трусиков. Сначала просто гладил, а затем стал сжимать податливую плоть все яростнее, все нетерпеливее, непроизвольно толкаясь пахом в ее ягодицы.       Страсть крутила ими, как степной пожар. Она не торопила его, судорожно выгибаясь навстречу каждому движению. Его пальцы скользнули в ложбинку между ягодиц, пробираясь к самому сокровенному, сочащемуся нектаром лону. Убедившись, что она уже истекает соком, он ласково мазнул по набухшей плоти и резко отстранился.       — Повернись. Хочу видеть твои глаза, — приказал он низким, вибрирующим шепотом, освобождая ей пространство.       Она подчинилась безропотно. В эту минуту она исполнила бы любую, самую грязную его фантазию. Когда он снова навис над ней, она заглянула в его потемневшие от похоти зрачки. Этот взгляд обычно вышибал у нее почву из-под ног — хорошо, что сейчас она уже лежала. Машинально скользнув глазами по его сухим губам, она потянулась за поцелуем, но не достала. Его эта беспомощность лишь раззадорила, однако собственное нетерпение не позволило затянуть пытку. Он грубо, голодно впился в ее рот, силой вбивая свой язык между ее зубов. Правой рукой он окончательно стянул лиф купальника, принимаясь сжимать тяжелую, горячую грудь, до боли скручивая затвердевшие соски. Терпение лопнуло у обоих. Его рука метнулась вниз, бесцеремонно сминая тонкую полоску плавок. Длинный палец без предупреждения вонзился в ее сочащуюся, горячую глубину, и ее задушенный стон захлебнулся в их яростном поцелуе.       Ощутив это вторжение, она больше не могла сдерживаться — ей требовалось ответить тем же. Нащупав его огромный, пульсирующий член, она обхватила его ладонью, ведя от сочащейся головки до самого основания, тяжело проминая потяжелевшие яички. Ей дико, до дрожи захотелось взять его в рот, подчинить своей ласке. Она знала, что ради хорошего минета он забудет обо всем на свете. Толкнув его в грудь, она вынудила его сесть и одним движением сорвала с него плавки.       Ее губы жадно, до отказа обхватили горячую плоть, а язык принялся исступленно терзать чувствительную уздечку. Он хрипло, утробно застонал, запуская пальцы в ее волосы. Ему было пиздец как хорошо. Она знала все его потайные триггеры, и если бы она сейчас подняла голову и посмотрела ему в глаза, он бы кончил прямо ей в рот. Но ей самой нужно было нечто большее.       Он перехватил эту мысль на лету. Одним мощным рывком он перевернул ее на спину, жестко впечатывая в песок. Упершись одной рукой в песчаную крошку, а второй грубо сдвинув плавки в сторону, он одним тяжелым, резким движением вогнал свой член в ее податливую, истекающую смазкой киску. Гортанный, протяжный стон сорвался с ее губ.       — Блять, какая же ты узкая... какая горячая, — прорычал он, задавая тяжелый, медленный, но убийственно глубокий темп.       Она двигалась в такт его толчкам, исступленно царапая его мокрую спину, опуская ладони к ягодицам, а затем поднимая их выше, очерчивая кубики пресса. Темп рос, движения становились рваными, хлесткими, и ее стоны начали разноситься по округе. Испугавшись, что их кто-то услышит, он впился в её губы жестким поцелуем. Они оба летели к финалу на бешеной скорости. Она изо всех сил сжала его плечи, безмолвно крича о том, что ее вот-вот разорвет от оргазма. Еще несколько судорожных, яростных толчков — и он с хрипом излился глубоко внутрь нее, отдавая весь свой накопившийся жар.       В изнеможении он рухнул на ее мокрую грудь. Несколько минут они просто лежали, слушая, как бешено стучат их сердца и как свистит в легких воздух. Когда он наконец нехотя отстранился, к ней мгновенно вернулась реальность. До нее дошло, что камыши — укрытие зыбкое, вокруг могут ходить люди, а кричала она, кажется, на весь берег.       — Господи, надо уходить, быстрее, — засуетилась она, лихорадочно пытаясь натянуть перекрученные трусики.       Эта внезапная девичья паника и суета вызвали у него лишь сытый, довольный смех.