Скури мои объятия

Артёму не нравится эта затянувшаяся игра в самоубийство. Он твердит: «Максим, тебе бы пора перестать себя уничтожать этой дрянью». А потом невнятно добавляет: «Вот у тебя столько мыслей и идей, а ты их заберёшь к Сатане прямо в Ад». И Максим понимает, что до Рая ему далеко, и идти, в случае чего, придётся пешком. Он просит не лезть в его жизнь и объясняет свою систему. «Я так голову проветриваю. Из мыслей ненужное отметаю. Это мой просветительский путь», — убеждает Максим. «Это зависимость», — поправляет Артём. Зависимость. Максим если и зависим, то явно не от табака. Сигареты не вызывают роя бабочек в желудке и не кипятят в венах кровь так, чтобы спокойного места на теле не осталось. Не могут они повторить того эффекта от чужих нежных и молчаливых касаний. А уж когда одна мысль о тёплых бледных пальцах на запястье воздух перекрывает и мозгам покоя не даёт — это уже невроз. Перенапряжение эмоциональной и интеллектуальной сферы психики, как подсказывает товарищ Интернет. Артём просит: «Докури эту и хватит на сегодня». А потом добавляет: «Некрасиво свой организм мучить на встрече с другом». Максим и ухом не ведёт. Как люди проводят грани между дружеской любовью и настоящей, романтической? Почему, думая об Артёме, Максим чувствует трепет, но не тот, совсем не тот? Или, проще говоря, чего он хочет от Серёжи? Влюблённость это, привязанность или плацебо — хуй разберёшь. Но Максим из раза в раз пытается свои ощущения сохранить, как файл на компьютере. Вот Серёжа руки заведёт ему за спину, чуть сожмёт и обязательно во впадинку между плечом и шеей носом зароется так, что у Максима миллион полупьяных мыслей, и среди них ни одной приличной. А он всю эту взволнованность с нотками Шекспировской влюблённости хочет запомнить — и каждый раз забывает. Ему бы эти чувства испытывать ночью, после долгого кошмара, и утром, когда на работу идти совсем нет настроения и сил. Или вот, когда непризнанно зависимый организм требует никотина. Серёжины объятия эту дозу заменят запросто. Он с радостью скурил бы пару Серёжиных объятий, если бы только ощущения полностью совпадали. И всё равно ведь Артём возвращает его назад, говорит: «Ты сейчас с этим дымом растворишься». А потом тревожнее добавляет: «Всё нормально?». Максим бездумно кивает. А что для людей нормально? Явно не сходить с ума от прикосновений лучшего друга. И точно уж не оценивать эффект его объятий губительнее, чем скопление смолы в лёгких. Нормально — это когда проблемы решаемы, и есть время и силы, чтобы от них избавиться. Нормально — это когда приходишь домой после работы и понимаешь, что желание заниматься своим делом всё ещё при тебе. Когда грустные строки, пропетые надрывающимся голосом, не вызывают истерики. Красиво Максим пролетает по всем пунктам. Артём говорит: «Главное, не отмети из мыслей что-то важное». А потом подавленно добавляет: «Меня, например». Максим улавливает какие-то буквы краем уха. Отмести из мыслей. А так получится с мыслями о Серёже? Артём своё недовольство может выразить даже в простых неговорящих действиях: он только достаёт телефон из кармана, а Максим отчётливо чувствует чужую обиду. Тянется за следующей, последней в пачке, но Артём её выхватывает из пальцев друга и бросает в мутную воду. Максим не протестует, сказали ведь, что это будет последняя, а Гаус с эдаким занудством всегда на своём стоит. Максим только и думает, что зря друга на мост привёл.

***

Гороху эта история с внезапными перекурами нравится не больше, чем Артёму. Только вот он заботливой мамочкой быть не хочет, и в чужие судьбы вмешиваться не желает. Только если нехотя, прямо как в случае с Максимом. Наблюдая за тем, как Максим поджигает кончик сигареты, он спрашивает: «И какой бред ты предоставишь в качестве отговорки сегодня?». А потом добавляет: «Та теория с проветриванием головы не считается». Максим даже улыбнуться не пытается. Камер нет, нечего строить из себя весельчака. Настоящий клоун в депрессии, ей-богу. Максим думает, и спустя затянутую минуту заявляет: «Я так отвлекаюсь. И в целом это приятно». А про себя договаривает: «…в отличие от моей жизни». Горох смотрит с жалостным недоверием, как на потрёпанного бродягу у мусорных баков. У Максима этот взгляд лестью не отдаёт. «Я уже большой и самостоятельный», — твердит Максим. «И зависимый», — заканчивает Горох. Вот опять это слово. Оно снова неведомым образом напоминает о Серёже. А на фоне воспоминаний и вовсе становится едва ли не единственным подходящим описанием их отношений. Максим — курильщик, Серёжа — сигареты. Настоящая басня. Горох с равнодушным видом спрашивает: «Ты до конца жизни так дымить планируешь?». А потом добавляет: «Хотя… когда у тебя вообще были планы». Максим отрешенно усмехается. Планы. Планировать у Максима не получается совсем. Импровизация — его конёк. Но иногда и этот славный конёк скачет далеко-далеко, и как можно быстрее. Другого объяснения Максим упрямо не видит. Каждый раз, стоит Серёже сделать полшага в его сторону и целую ораву мурашек по телу запустить — так сразу из списка умений машинально выпадает пункт «импровизировать». Горох к таким односторонним разговорам привык, он говорит: «Спорим, я знаю, о ком ты думаешь?». И ответа не ждёт, добавляет: «Да и в целом, все уже знают, кроме него». Взгляд Максима на последнем слове приобретает осознанность. Теперь он здесь не только физически. Он ведь не молчаливый. Просто рот раскрыть боится, вдруг кто узнает все его бредни, касающиеся Серёжи. Ну и периодически настроение роняет ниже земной коры. А тут оказывается, что и языка расплетать не нужно — о нём и без того всё известно. Всем, кроме него, разумеется. «Правда?», — только и может спросить Максим. «Правда», — подтверждает Горох. От этого разговора оба словно становятся живее. Максим горький сигаретный дым выдыхает прямо в лицо Гороху, и тому остаётся только недовольно поморщиться и сделать вид, что кашляет. А в глубине души он всё-таки беспокоится за Максима. Так быстро он от удивления к видимому похуизму ещё не переходил. Горох словно открытие делает: «Ты как будто не удивлён». А затем неслышно добавляет: «А должен быть». Максим в который раз кивает. Не впервые ему приходится создавать видимость пофигизма. В самом деле, ему как никогда обидно. Стараешься, за языком следишь, лишний раз на свою медленную смерть в Серёжином обличии и не глянешь — а всё равно. Все вокруг в курсе, но всем вокруг, судя по всему, плевать. Серёже не было бы плевать, если бы он смотрел, куда надо, наверное. Он-то решительнее Максима будет. «Скорее бы октябрь», — говорит Максим. «А это здесь причём?», — спрашивает Горох. «Какой-то девочке повезло, она в октябре влюбилась и даже песню написала. Вдруг и мне повезёт», — за сегодня это самая длинная фраза Максима. Горох фыркает и просит больше комнату дымом не заполнять. Максим покорно открывает окно и покидает заполненную родным ароматом гримёрку.

***

Артём просит глаза раскрыть и по сторонам посмотреть, а потом уже напрямую говорит, что с Максимом что-то не так. И что если бы у Серёжи не присутствовало это прекрасное умение смотреть сквозь очевидности, то он заметил бы сам, и давно. Горох ещё прямее: он раскрывает все карты Максима и просит хоть что-нибудь попробовать сделать. У Максима ведь язык развязывается только рядом с Серёжей, и никак иначе. Серёжа, если бы не был окрылён, к своему курильщику не выехал бы из Гомеля в Минск поздно ночью.

***

Максим на балконе в одной рубашке стоит уже полчаса и всё курит, курит, курит. Свою систему он понимает с недавних времён. Тело требует близости с Серёжей, тело просит новых прикосновений, лёгким не дышится без его аромата, а Максим только и может предложить дешёвый дым, даже не заменяющий всё перечисленное. Классика его жизни: хочет Серёжу, а есть только сигареты за три белорусских рубля. Ему бы монологи готовить и на сцене чаще появляться, а он отвыкнуть от той жизни стендап-комика норовит. А в глубине души понимает, что к жизни его вернуть может только Гомельский Принц с гитарой и умением доебаться до воздуха. И с пугающе нетрезвой решительностью думает: «Я бы ему всё сказал». Потом впускает в мысли откровенный бред и мечтает: «Если бы он прямо сейчас здесь оказался, я бы всё разом ему сказал». Звонок в дверь этой решительности не убавляет. А вот Серёжа, с порога обнимающий так тепло и нежно, что и до Рая идти не нужно, вышибает из черепной коробки всякий намёк на адекватные мысли. Серёжа куда-то в плечо глухо возмущается: «У тебя твоего запаха уже не осталось». И сразу продолжает: «Ты уже весь как большая сигарета». Максим пытается осмысливать слова и с трудом воспринимает буквы, слетающие с Серёжиного языка. Тот, в свою очередь, по лопаткам ведёт тёплыми ладонями, отчего у Максима появляется навязчивое ощущение, словно там сейчас вырастут крылья. Он медлит, не сразу даже обнимает в ответ и долго понять не может, что Гомельский Принц делает под утро в Минске. «А ты?..», — только и успевает выдавить Максим. «Приехал, чтобы изъять из твоей жизни вредные привычки», — перебивает Серёжа. И дальше пальцами оглаживает позвонки. Медленно и ласково, осторожно, как с любимой маминой вазой. Разбить боится, как будто Максим сделан из хрусталя. Только вот хрусталь прозрачный, а Максим — нет. Он напоминает скорее алмаз — прочный и многогранный. Серёжа свою драгоценность любит и хочет защищать. Максима не обжигают прикосновения, как это описывается в книгах, и не мучает чувство желания, как это показывают в фильмах. Максиму просто хочется раствориться в моменте, и с максимальной концентрацией сохранить его, запомнить и вспоминать всю жизнь. У Серёжи новости получше есть. «Бросай курить», — просит он. Максим на выдохе шепчет на ухо: «Хорошо». И Максиму будет сложно, но не с Серёжей рядом.