i kissed the boy

      — Кровавая Мери за мою Мери! — Хисын поднимает стакан с тёмно-красной жидкостью под громкий гул, нисколько не смущаясь того, насколько нелепо на самом деле звучал его тост. Впрочем, никто не подаёт и виду того, что им что-то не нравится. Разве что та самая "Мери" кривит губы на долю секунду, прежде чем Ли, повернувшись, целует её в губы.       У Чонсона внутри пробуждается червячок негодования, медленно начиная прогрызать в его внутренностях - в том, что люди называют душой и совестью - дыру, в то время как он прожигает дыру в представительнице прекрасного пола, сидящей подле его хёна. Они не то, чтобы близки, лишь видятся в стенах универа и на вот таких вот тусовках, но его каждый раз от Хисына кроет до невозможного.       Потому что он классный. Яркий. Живой. Он притягивает внимание, он заставляет смотреть на себя, что бы он ни делал, и даже самые глупые действия и слова не выглядят и не звучат плохо если только это сделал Хисын. Потому что он выглядит на двести из ста. Он всегда находит о чём завести важный для него разговор и умеет уйти от нежелательного, никого не обидев. Потому что в нём столько очарования, что у Чонсона просто не хватит глаз, чтобы разглядеть его, ведь Ли Хисын очарователен с ног до головы. И, о боги, какие же у него манящие губы, которых... касается его девушка.       И, о боги, как же Чонсона это бесит.       Он уже изучил до мелочей каждую привычку Хисына. То, как он потирает ладони, когда думает, что выглядит неловко (при этом, конечно же, выглядя как бог), как обводит всех сидящих за столом изучающим взглядом, словно читая по их лицам, что они все думают о нём, как оставляет на губах красные разводы томатного сока после каждого глотка спиртного и как он совершенно необдуманно проходится кончиком языка по этим самым губам, которые... целует его грёбанная девушка.       Это так сильно раздражает, особенно когда замечаешь, как эта самая девушка поглядывает на другого парня, находясь при этом в объятиях буквально лучшего человека на Земле. И чего ей не хватает? Как можно смотреть на кого-то другого, когда твоё колено мерно поглаживает мягкая ладонь Ли Хисына, когда его длинные аккуратные пальцы слегка сжимают тонкую кожу, когда его взгляд направлен прямо на тебя. Чонсону кажется, что он сходит с ума, но он просто без ума от этого парня, поэтому ему любые слабости простительны.       Собственно, Хисын и есть его слабость.       Он очарован им, заворожён и ведом, он не отдаёт себе отчёта в том, что делает, не замечает, как смотрит на него, когда тот снова смешит всю компанию очередной выходкой. Ему кажется, что все поголовно влюблены в него, но нет, это лишь он не отрывает от старшего восхищённого взгляда, в то время как эта противная девица, сидящая подле него, нагло строит глазки какому-то парню. Дура. Если бы он мог управлять чужим взглядом, силой бы направил его на Хисына, но он не может. И хорошо, кажется, что не может, потому что когда Ли отвлекается на какой-то крайне занимательный разговор о самых вкусных видах рамёна, она поднимается со своего места, прошептав что-то ему на ухо, и пропадает из зоны видимости. С тем самым левым парнем. Не с Хисыном. Чонсон говорит себе, что это его шанс, сейчас или никогда, и самым смелым образом подсаживается к хёну. Тот, кажется, даже не замечает этого, но чужой взгляд ловит, улыбается и двигается ближе.       И это действует как красная тряпка на быка, потому что Чонсон ждал этой возможности если не всю жизнь, то весь вечер точно.       — Тебе не душно? — Пак как бы под ритм музыки, в темпе движения стаканов на столе, подсаживается к Хисыну вплотную, едва отдавая себе отчёт в своих действиях. Хисын манит, пьянит. Тянет к себе точно магнитом.       — Немного, — Ли немного пьяно смеётся, он всё ещё не слишком, но уже достаточно.       Достаточно для того, чтобы Чонсон лишился рассудка.       — Может выйдем, перекурим?       — Не курю, но могу постоять рядом за компанию.       — Буду только рад, — безусловно, безумно рад любой возможности находиться рядом с ним.       Так, что подкурить дрожащими от нервов руками не удаётся даже с четвёртого раза, после чего старший выхватывает крепко сжатую зубами сигарету изо рта Чонсона и зажигает сам, делая долгую, медленную затяжку, после возвращая владельцу. Пак чувствует себя ведомым, а Хисын сейчас самый настоящий компас для его затуманенного рассудка, но с его помощью он безусловно придёт к своей цели. Сквозь тернии к звёздам.       — Ты же вроде не куришь, — руки всё ещё подрагивают, когда Чонсон затягивается, но он очень надеется, что пьяный Хисын этого не заметит или свалит всё на холодный ветер, задувающий за угол клуба, где они стоят. Ли, кажется, предпочитает вовсе об этом не думать, но всё же обводит чужие руки внимательным взглядом.       — Я просто помог, — и улыбается так обезоруживающе, что Пак готов сложить перед ним всю свою обойму и ещё чужую украсть в придачу и кинуть к его ногам, лишь бы всегда - и вечно, всю жизнь, каждую минуту, каждое мгновение - видеть эту улыбку и ряд ровных белоснежных зубов. Может быть это ненормально - стать настолько зависимым от кого-то занятого, кроме того парня, ещё и старше тебя, но Чонсон вообще уже давно (где-то между четвёртым и пятым шотом) перестал делить вещи на "нормально" и "не очень".       И окончательно провалился, когда Хисын снова забрал из его рук сигарету и, глубоко затянувшись, притянул к себе за шею, выдыхая дым в его приоткрытые губы. Вот примерно в этот момент Чонсон закончился как человек, а Ли только рассмеялся, будучи в каких-то жалких миллиметрах от его лица, и снова отстранился, никак не пытаясь объяснить или оправдать своего поведения. Да это было и не нужно.       Всё равно у него бы не получилось.       — Выглядишь немного подавлено, — заметил Чонсон, когда они, вернувшись в помещение, сели на свои (а Пак словно на чужое, но чувствовал себя здесь совсем как дома) места. Хисын смотрел в ту сторону, куда ушла его "Мери", дико печальным взглядом, словно это могло остаться для кого-то незамеченным. И ведь реально могло. Для кого-то, но не для Чонсона.       — Мне иногда кажется, что я делаю что-то не так, — не поворачивая головы отвечает тот, — словно не умею удержать рядом с собой людей, — он как-то поникает, опуская голову, отчего его блестящие чёрные волосы спадают на глаза, закрывая мелькающую в них печаль. Чонсону словно пулю в сердце пускают, настолько его трогает эта картина.       — Значит, эти люди тебя не стоят, — жёстко проговаривает он, — не понимаю, как у них хватает мозгов смотреть на кого-то, когда рядом есть ты.       — Ещё немного, и я подумаю, что ты флиртуешь, — переводит Хисын на него горящий азартом взгляд.       — Ещё немного, и я в самом деле начну флиртовать, — парирует Чонсон, встречаясь с ним глазами.       Искра. Буря.       Никакого безумия, Ли запивает своё смущение очередным бокалом "кровавой Мери", пока Пак не может найти себе места от неловкости. Хисына теперь как будто слишком много, он двигается всё ближе, его рука покоится на чонсоновом плече, а его взгляд постоянно где-то на его лице и фигуре. И это, вроде как, должно радовать, но лишь бесконечно волнует и заставляет и без того дико бьющееся сердце ускоряться в разы сильнее.       А ведь, казалось бы, куда ещё быстрее.       Хисын совсем отбивается от рук, переходит все границы дозволенного, приближается к лицу на доли секунды, чтобы тут же рассмеяться с глупого (глупо-влюблённого) чужого лица, переплетает пальцы одной руки, второй нетвёрдо сжимая стакан и предлагая пить на брудершафт. Что же, Чонсон не против, он делает тяжёлый глоток, не сводя глаз с убийственно-умиротворённого чужого лица. И даже этого Хисыну становится мало, также, как и кислорода в душной комнате.       И ему, кажется, совершенно плевать, кто и как на них смотрит, когда он ложится на чужие колени, точно на свою родную тёплую подушку. Чонсон его поит из трубочки, не совсем понимая, почему он подчиняется на сказанное в нагло-приказном тоне "Дай". Вероятно, потому что это Ли Хисын. А может быть потому что он пьян и по уши влюблён.       Очевидно, роль играют в равной степени оба фактора.       — Тебе хватит наверное, — наклоняет Пак голову, когда очередной стакан оказывается пуст, а Хисын зарывается носом куда-то в его бёдра. Если бы в животе Чонсона могли жить бабочки, то они бы точно зашлись в пьяной пляске, но у него есть лишь пьяный старший, за которого он, судя по состоянию остальной компании и так и не появившейся девушки, несёт самую прямую ответственность.       — Смотря чего.       — Алкоголя, конечно же, а у тебя есть другие варианты?       — Тебя точно не хватит, — глухо проговаривает Ли, разворачивая голову, а потом и вовсе наконец поднимая, и Чонсон даже думает о том, что пытки на сегодня закончены, но не тут то было, — пойдём покурим ещё?       О нет, второй такой раз он точно не вынесет.       Оказывается ещё как вынесет, даже держится ровно на ногах, пусть земля и уходит куда-то прочь, когда Хисын снова оказывается слишком нереально близко, так что Пак ощущает на своей щеке его горячее пьяное дыхание и опаляет своим сбившимся.       — Что же ты со мной творишь... — шепчет, когда Ли отстраняется, чтобы сделать новую затяжку и снова притянуть к себе, опустив руку на шею и, выбивая из лёгких кислород, заполнить их сигаретным дымом. Организм жаждет напиться жизненно необходимым газом, но все возможные функции отказывают, так что у него получается лишь выдохнуть в чужие губы, — может поцелуемся?       — Я никогда не целовался с парнем, — отвечает Хисын, но по его мутному взгляду и крепко сжимающей его футболку руке, Чонсон вдруг понимает, что тот совсем не против.       Даже если это глупая ошибка.       — Но ты можешь попробовать. Вдруг понравится, — Чонсон пытается выглядеть спокойно, может даже расслабленно, но его колени всё равно дрожат, как и его руки, которые он так самоуверенно опускает на чужую талию.       — Просто из интереса, — уточняет Ли, а Чонсон думает о том, что ему плевать.       Будь это хоть сто раз дурацкая ошибка, он уверен, что Хисын никогда не целовался с кем-то настолько очарованным им. Уверен, что его мягкие вишнёвые губы никто и никогда не целовал с такой дикой любовью, такой пропитанной спиртом страстью.       Он уверен, что его никогда так не уносило от чужих, насквозь пропитанных алкоголем и сигаретным дымом губ. И это точно одна их тех вещей, о которых Ли никогда не пожалеет, потому что отстранившись он лишь шепчет:       — Мне понравилось, — прежде чем снова впиться в чужие губы. Чонсон улыбается в поцелуй, принимая это как плюс сто на свой счёт.       — Надеюсь, что твоя девушка будет не против.