Любите мужчин, мисс Грейнджер

      — Ну и зачем вы сделали это, мисс Грейнджер? — сверля меня темным, ничего не выражающим взглядом, спросил Снейп. Нависая над столом, на котором валялось недавно вскрытое письмо с несколькими обреченными строчками, кривя губы и впиваясь бледными пальцами в края деревянной поверхности, буквально прожигая дырку в моих заслезившихся глазах, он был похож на самую настоящую летучую мышь. Прав был Гарри, с такими друзьями Долохову только вздернуться.       Вздернулся.       Я шмыгаю носом, и несколько слезинок предательски капают на колени, скрытые черной мантией. И еще несколько. Не успевает пройти и пары минут, как я уже реву, уронив голову на ладони, размазывая по лицу сопли, слезы и слюни (Мерлин, какой ужас), и недовольно откидывая назад липнущие к щекам кудряшки.       Проявление Стокгольмского синдрома или что-то в этом роде: в груди странно проклевывается боль по безвременно ушедшему (храни Бог крепкие веревки). Вот ненавидела, ненавидела, кричала, зубоскалила, а сейчас оплакиваю. Ну что за дурость!       Обескураженный такой дикой реакцией Снейп оседает и не сдерживает приподнятых в удивлении бровей. Не часто, наверное, перед ним порядочные выпускницы и студентки убиваются по покончившим с собой Пожирателям Смерти. И ведь главный минус был в том, что Пожиратель Смерти даже не родитель или родственник, а… педофил чистой воды!       — Мисс Грейнджер! — невольно восклицает профессор. Я показательно вскрикиваю что-то вроде: «на кого ж ты нас оставил, душенька» и драматично откидываюсь на спинку кресла, прислоняя кисть ко лбу, закатывая глаза и запрокидывая голову к потолку. Пораженный профессиональным актерским мастерством Снейп чуть ли не хлопает. Приходится поманить другой рукой, чтобы он наконец заботливо всучил мне платок.       Скрываясь за ним вместе с раскрасневшимся лицом, я пытаюсь скрыть улыбку. Затем снова вспоминаю смысл строчек и не пойму бури в душе: вот вроде все, свободна, кольцо на пальце можно вышвырнуть с Астрономической башни и зажить припеваючи, но что-то покоя не дает. И правда больно. И плакать хочется по-настоящему.       — Мисс Грейнджер, возьмите руки в ноги и вынесите свое трепыхающееся тельце прочь из кабинета. У меня урок вообще-то! — совершенно беспомощно произносит профессор, уверенный в том, что я, утопая в собственном горе, его даже не слышу. Уже не понимая, за какой проступок именно его отправили объявлять печальную новость, он изгибает бледные губы и запускает ладонь в грязные волосы, задумчиво расправляя их.       Тяжело вздыхает. Даже пообреченнее, чем я.       — Хотите я вам освобождение выпишу? И бессрочный пропуск в Запретную секцию? Только выйдите вон, мисс Грейнджер!       От его тона мурашки бегут по коже. И правда, что это я. Оплакать недоделанного Долохова с педофильскими замашками можно и в коридоре, а у профессора Снейпа ведь и правда лекция. И дети. И директор Дамблдор, коршуном за ним наблюдающий и уже который год желающий своими конфетками откормить худого и ненавидящего всякие чувства мужчину.       Гневно зыркаю на него из-за платка. Выгонять почти вдову так грубо!       Но за бессрочный пропуск в Запретную секцию…       — Выписывайте, профессор, — дрожащим мрачным голосом соглашаюсь. Стараюсь сделать прерывистый вздох. — Что уж тут поделать, выписывайте.       Счастливый не в меру после новости о смерти друга, наставника, собрата и собутыльника, Снейп не скрывает мелькнувшей на губах улыбки (правда, тут же превратившейся в обычный оскал), быстрым почерком на двух листах вычеркивает освобождение и пропуск, подписывается в конце, проверяет еще разок, чтобы все по правилам было, и я к нему больше не наведывалась ближайшую неделю точно, шустро сует бумажки в стоящую рядом на столе сумку. Бережно закрывает, разглаживает и стремительно слетает со своего места, меня под руки подхватывает и выставляет вон, приговаривая, что я еще молодая и другого мужчину себе найду. И вообще, у него таких талантливых студенток отродясь не было, так что Долохов слишком много потерял, выпнув из-под ног табуретку.       Напоминание о зверском способе его кончины заставляет меня вновь разрыдаться с тягучим «душе-е-енька», и Снейп, опуская глаза и затыкаясь, коря себя за то, что вновь заставил расплакаться бедного ребенка, оставляет в толпе хлопающих глазками второкурсников и устало выдыхает. Дети смотрят на него осуждающе. Я продолжаю рыдать и стенать. Осуждение прямо-таки тяжелеет в воздухе и дышать становится все сложнее и сложнее.       Не выдерживая даже пяти минут, профессор рявкает дитяткам залететь в аудиторию, а меня отправляет наведаться в больничное крыло за успокоительным. Не бросая даже сочувствующего взгляда и не выражая жалости к почти вдове, он резким движением захлопывает дверь. Запирается изнутри на замок. Спустя пару секунд слышится тихая формула заклинания. Я обиженно шмыгаю носом.       Хочется вздернуться от того, насколько пусто внутри. Пусто, мерзко, склизко, как будто в душе завяла тяжелая и дождливая весна с цветочными и солнечными просветами, позволяя наступить тягучей душной осени, обхватившей когтями горло и раздирающей его на сотню маленьких частичек.       Кое-как добравшись до башни факультета, несколько раз столкнувшись со спешащими на уроки студентами, подозрительно и удивленно оглядывающихся на рыдающую старосту с уродливо опухшими глазами, раскрасневшимся лицом и искривившимися губами, я все же упала на ворсистый ковер возле дивана. Брошенная на его край сумка тут же соскользнула и грохнулась рядом, я шмыгнула забитым носом и задержала дыхание, раз в десятый стараясь успокоиться. Не получилось.       И хотя мозг плясал и радовался от появившейся возможности самостоятельно расписывать собственную жизнь, внутри кошки скреблись. Прав был Снейп, задавая мне тот вопрос. Зачем я крикнула, что Долохов не нужен и все его попытки выйти на контакт ущербны, зачем швырнула семейное кольцо в вытянувшееся лицо и гаркнула, что знаться с ним не хочу? Он же, дурак, все всерьез воспринял, и мне его хоронить теперь.       От этого осознания захотелось нешуточно взвыть.       Я глянула краем наполненного слезами глаза на вывалившиеся учебники, свитки, книжки и тетради, замечая пеструю обложку блокнота, в который изредка выписываю мысли. Завела, чтобы не забывать тянущиеся резиной однотипные дни и перечитывать в старости в кресле-качалке, а из-за начавшей происходить ахинеи не записала ничего, кроме того, что услышала о свадебных планах Волдеморта. И то, всего пару строчек.       Запрокидывая голову и рукавами мантии вытирая слезы, я мысленно формирую первое предложение. Рвано дыша и не заполняя полноценно легкие кислородом, обхватываю твердую обложку, открываю на первой попавшейся пустой странице и достаю из-под груды ненужного хлама ручку.       «Итак, дорогой дневник. Если бы только все начиналось так же прозаично!       А вот нет, ни разу. Причиной начала конца стал Темный Лорд (да-да, тот самый свихнувшийся мужик, захвативший власть и сейчас старающийся вернуть себе нормальный внешний вид, так что раз в месяц точно начинаешь удостоверяться в присутствии носа, волос, отсутствии глаз на бледном змеином лице и так далее. Хорошо, что раз на третий он все-таки начал ставить эксперименты на ком-то другом, потому что иначе вся Магическая Британия до конца потеряла к нему всякое уважение) решил, что играть в войнушки и заключать ложные перемирия с гаданиями, кто предаст первым, ему надоело, и пришло время установить дружеско-любовные связи, ограничить возможности нападения на него, хорошего и классного такого человечка (а человечка ли?).       Под удар попали Орденцы, работники Министерства из противоположного движения (с его приходом появилось два, чему я, собственно, совершенно не удивлена) и обычные школьники и школьницы, потому что, внимание, новость, находясь под присмотром профессора Дамблдора, сильнейшего в мире светлого волшебника и бла-бла-бла мы впитываем его идеологию и готовимся свергать Его Темнейшество Волдеморта.       Поэтому, точивший на гриффиндорцев зуб мужчина, быстренько велел принести ему списки учеников всех факультетов, но именно львят постарался распихать по самым худшим, я уверена, ведь просто за красивые глазки мне Антонин Долохов уж точно не попался бы!       Он вообще не должен был никому попасться, я так Гарри и говорила, пока он ловко уворачивался от швыряющей в него проклятиями Пэнси с криками, что она к нему и пальцем не прикоснется, какое замужество. Еще с десяток студентов наблюдали со стороны, а я чуть не вырвала страницу учебника со злости, потому что мой лучший друг с шрамом во лбу, видимо, повредившим его мозг, сказал, что мне еще повезло. Злобно зыркнув на его испуганную физиономию, сделала подножку, и Паркинсон добила. Ну как, добила, вскрикнула, радуясь победе, порылась в карманах бывшего избранного, забирая присланное ему связующее кольцо, после чего стянула с пальца свое.       Думала бедняжка, что все, свободна. Не тут-то было, профессор Снейп, впервые делавший ставку именно на Поттера и проигравший МакГонагалл желание, растолкал пару учеников, схватил слизеринку за ухо со словами, что домашнее насилие в нашей стране не приветствуется, и нацепил двоим недоделанным бракосочтенным ребяткам кольца на руки. Горестно вздыхали всем коридором.       В отместку Гарри отправился к профессору Дамблдору доказывать, что не дело это, и светлой стороне надо бы тоже партии составить. Директор его послушал-послушал, покивал-покивал, да пошел на листочек расписывать. Так профессор Снейп резко отучился обижать бедных деточек, потому что ему выписали рыженькую боевую девицу. Чистокровную на минуточку! Но и у нее была пара маленьких минусов, как та же фамилия Уизли или склочный характер, так что в последнее время обиженный на Дамблдора и весь мир учитель зельеварения ходит с огромными синяками под глазами (чуть ли не больше его лица) и опущенной головой, в постоянные скандалы обрученных не суется, стараясь вообще людей стороной обходить. Особенно гриффиндорок. Особенно рыжих.       И нет бы это действие нашего странного директора хоть немного облегчило жизнь, но как же. Антонин Долохов, вернувшись из России и узнав новости, отойдя от обморочного состояния, сразу же прибыл в Хогвартс, ворвался с жутким оскалом и блестящими зелеными глазами в аудиторию, оглядел цепко притихших детей и медленно осевшего на место профессора Слизнорта, после чего клацнул зубами, схватил меня под руку (хотя я старательно опускала голову в котел, скрываясь за поднимавшимся паром!) и выдернул в коридор.       Обреченно выдохнул, увидев фиолетовые разводы на щеках (когда стараешься слиться с местностью уже плевать, какие отпечатки оставляет зелье), достал пачку сигарет из кармана и принялся дальше рассматривать встрепанный образ. В ожесточенных ничего не выражающих кроме опыта и силы глазах я видела сравнение с воробьем, невольно вызывающее обиду в ответном взгляде и вздернутый подбородок.       Горький никотиновый дым ударил в лицо, я фыркнула и отвернулась, прекратив рассматривать мужчину. Конечно, он был красивым, намного лучше, чем на колдографии во время своего заключения в Азкабане, единственной, что была у меня до первой встречи. Конечно, он выглядел очень даже неплохо и держался ровно. Конечно, он был… Он был зеком, какое к черту еще конечно! Он был зеком, не спросившим у меня даже, а нет ли аллергии на дым и курившим буквально мне в лицо!       В общем и целом, Антонин Долохов не понравился мне с первой секунды нашего знакомства.»       Оторвав руку от бумаги и поводив уставшей и зажавшейся кистью в воздухе, я усмехнулась. Оторвала взгляд от испачканных быстрым почерком и слезами страниц, закусила пухлую губу, задумчиво уставившись на прожорливые языки пламени в камине напротив. Было тихо, даже слишком для гостиной и Хогвартса, огонь мирно потрескивал, а в душе образовывалась мерзлая пустота.       «Надо ли говорить, дорогой дневник, что именно в первую встречу я влюбилась? Не так, чтобы сильно, но ощутимо, потому что когда он костяшкой второго пальца приподнял мой подбородок, наклонившись к лицу чуть ближе, щеки зарделись румянцем. Не привыкшая к такому яркому проявлению вспыхнувшей в груди обиды на то, что он совершенно не такой ужасный, как я думала, и все мои ожидания рухнули, превратившись в труху, влепила ему пощечину, резко дернувшись назад и врезавшись спиной в стену. Горделиво сдула выбившийся из прически кучерявый локон и передразнила его ошалелое выражение лица.       — Без рук, пожалуйста!       Долохов в ответ усмехнулся, прикоснувшись к месту удара, провел по контурам моей отпечатавшейся ладони и задумчиво качнул головой. Слишком поздно я заметила палочку, что он вертел длинными пальцами, усеянными перстнями и кольцами, другой руки, поэтому не успела достать свою и отбиться от вылетевшей в мою сторону веревки.       Невербальное заклинание. Неплохо.       Взвизгнув от неожиданности, когда тугой конец обвил меня за талию и жестко притянул обратно, я широко распахнутыми глазами посмотрела на мужчину. Сильно влюбилась, кажется, именно тогда.       До сих пор помню, что ответил мне этот дурацкий зэк прокуренным голосом, скаля тонкие губы в надменной ухмылке. Шрам, разрезающий его бровь и скрывающийся за спадающими на лоб черными кольцами волос, аж дернулся при перекатывании моего имени на языке. Долохов сразу перешел на «ты» и обратился ко мне, как к Гермионе. В отместку все наше дальнейшее общение, складывавшееся из пререканий, фырканий и передразниваний, я называла его Тончиком, за что неотвратимо притягивалась веревкой поближе и должна была повторять в лицо. Ни разу не следовала правилам, сохраняя гордое молчание, потому что кто знает, что было бы в другом случае, а вот так вот ездить к будущему мужу с веревкой вокруг талии мне даже нравилось в какой-то степени.       — Не пытайся запомниться, Гермиона. Мне всегда будет плевать на тебя.       Признаться честно, тогда я даже обрадовалась этим словам. Не до конца понимала собственных эмоций и глупо надеялась, что вот сейчас он заберет связывающее кольцо, мы разойдемся и никогда не встретимся, но Антонин… Антонин не забрал. Более того, заметив надежду, мелькнувшую в коньячных радужках, он воспользовался этим и ушел. Просто отпустил, веревка испарилась, он развернулся на пятках, заглянув в аудиторию, извинившись перед профессором Слизнортом за то, что забрал ненадолго ученицу, удалился.       Подумав, что он просто строит из себя аристократа, я раздраженно хлопнула дверью, испортила до конца сгоревшее зелье, получила порцию сочувствующих взглядов и засела в библиотеке в поисках информации обо всех этих связывающих кольцах, но спевшиеся Темный Лорд с Дамблдором явно уже сожгли все издания, чтобы их маленькая игра в куколки не закончилась. Очень уж этим старым маразматикам хотелось посмотреть на невозможную любовь между ненавидящими друг друга людьми, черт бы их побрал!»       Сейчас, вспоминая эти мгновения бессмысленных поисков, постоянной ненависти и хлынувших эмоций лишь в одну определенную сторону, я понимаю, что Волдеморт просто резко обошел кучу преград и стал ближе подбираться к честному захвату власти, если такие существуют. Отвлекшиеся на внутреннюю Санта-Барбару волшебники заинтересованно следили друг за другом и связанными парочками с нацепленными силой на них кольцами, пока этот маг, старательно меняющий себе внешность, продолжал идти по головам. Жестоко, кроваво, не держась за ближайших сторонников и друзей, просто-напросто сталкивая их со школьницами, как получилось у нас с Долоховым.       Я лениво перелистываю блокнот в конец, где вклеена колдография Тончика из Азкабана. На ней исхудавший, грязный, озлобленный мужчина хохочет и клацает зубами, подмигивая пришедшим и снимающим его. На ней Антонин сам на себя не похож. Безумный, жуткий, он ни в какое сравнение не идет с настоящим образом, с которым свела меня судьба (к огромнейшему сожалению).       Показав язык этому мужлану, я вложила ручку внутрь и захлопнула дневник, поднялась на ноги, собрала механически вещи и поставила сумку у дивана. Чуть подумав, наложила на нее защитное заклинание и спешно вышла из гостиной. Меня душили ее теплота и привычный уют, от рассказа, записываемого в блокнот, тошнило, ведь сколько бессонных ночей я провела на обитых красным диванах, пытаясь придумать, как избавиться от нежеланного брака, либо рассказать об этом родителям. Получалось что-то вроде этого: привет, мам, привет, пап, мой магический мир все еще безопасен, но вышло кое-какое недопонимание, и теперь я выхожу замуж за зэка раза в три, если не больше, старше меня.       Ужас какой-то. Аж передергивает. И ведь с другой стороны хорошо, что Долохов повесился и избавил меня от серьезного разговора со старшими Грейнджерами (спасибо, осуждения Живоглота вполне хватило), но больно было все равно. Слезы вновь побежали по щекам, я шмыгнула носом и плюхнулась на холодные ступеньки, открывая блокнот на том месте, где остановилась.       «И если сейчас я оплакиваю Антонина, то тогда могла лишь молить о таком удачном стечении обстоятельств. Особенно после нашей следующей встречи, когда он буквально силком вытащил меня из Хогвартса и трансгрессировал в пустое поле. Пустое поле с двумя конями, седлами на них и его сумасшедшей улыбкой.       — Раз уж придется жениться после твоего выпуска, так давай попробуем нормально познакомиться. Расскажи о себе, Гермиона, — попросил, помогая забраться на спину спокойного скакуна, после чего сам лихо запрыгнул на своего. Я чуть ли завистливо не присвистнула.       Еще подумала, что он шутит так, но Долохов реально поехал вперед, реально следя краем глаза, чтобы я не оказалась резко на земле и реально ожидая рассказа. Что уж делать, пришлось начинать историю. Хорошо, что не со сперматозоидов, а то мозг не очень-то работал для подсчетов дня зачатия. Внимательно подмечая все детали и даже переспрашивая, он не заметил (либо сделал вид), что согласился так же говорить о себе.       Правда, многого выяснить не получилось. После вопроса про его счета и положение в обществе Антонин пошел рысью, утягивая меня за собой (а я, Гермиона Джин Грейнджер, пусть и являюсь самой талантливой волшебницей своего поколения, но верхом не очень-то умею ездить). Когда я поинтересовалась о его взаимоотношениях с Темным Лордом, вообще галопом бросился вперед.       Бог не фраер, он все видит, так что ровно на пятой секунде этого скоростного эксперимента и моих матерных проклятий я вылетела из седла с визгом, отчаянно стараясь зацепиться ладонями за коня, но терпя поражение в этих попытках. Долохов молниеносно взмахнул палочкой и вместо столкновения с землей я зависла в воздухе. Зажмурилась, боясь теперь удара о несущегося скакуна, но тот покладисто остановился. Сам, наверное, не ожидал, что я на первом же подскоке покину его спину.       — Осторожнее, Гермиона, — продолжая удерживать меня в воздухе, произнес мужчина, спрыгивая на землю. Быстро подошел ко мне, отпустил заклинание и поймал. Усмехнулся. Я влюбилась окончательно. — В следующий раз крепче держись коленями. Я ведь не всегда буду рядом.»       Ручка предательски замерла над страницей. Знал ли он тогда, насколько был прав? Думал уже о том, чтобы покончить жизнь самоубийством? Планировал?       А знала ли я, что это будет первый и последний миг, когда острый язык не будет ввязываться в перепалки, а гриффиндорская безрассудность заставлять лезть на рожон? Знали ли мы оба, что умрем? Причем он физически, а я морально сразу же после того, как узнаю обо всем.       Антонин, мать его, Долохов был долбанной таблеткой экстази, которую я приняла ровно в тот момент, когда перелетела через загривок коня и позволила помочь себе, не сопротивляясь. Уставилась в его блестящие глаза, отражение только покрывшейся зеленью травы, мудрость шумящего леса и качающихся на ветру лиственных деревьев, посмотрела удивленно, доверчиво, словно превратилась в олененка на открытой поляне, после чего, ощутив под ногами твердую землю, завела волосы за уши и спрятала взгляд. По ощущениям лицо явно пылало, Долохов продолжал разглядывать меня сверху-вниз задумчиво и молчаливо, а кони послушно ждали, пока мы наиграемся в гляделки.       Я выиграла. Всегда обожала победы и вот сейчас вновь с наслаждением должна впитывать золотистые лучи триумфа, но получается только тихо всхлипывать и царапать кожу ногтями, потому что верить в открывшуюся правду не хочется.       Он освободил меня, покончив с собой. А я за это отплатила лишь сквернословием, постоянными попытками унизить и разбитыми вазами, чашками, фарфоровыми статуэтками, стеклами в его доме. Я не желала идти на контакт, раздраженно сдирая с себя пропахшую лошадьми одежду в ванной и швыряя ее на пол, ногой откидывая в другой конец комнаты и бессильно скрипя зубами. Трудно было осознать в тот момент, что я влюбилась как дурочка в отрицательного персонажа, оказавшегося в моей сказке живым.       Глаза горели злостью на саму себя за слабость, отражение криво улыбалось и насмехалось над стекольным мгновением, бережно хранящимся в памяти, когда он держал меня на руках уже безо всяких заклинаний. Ладони были теплые-теплые, прикосновение не жесткое и больное, как в первую встречу. Он больше не вцеплялся в мою кожу утопающим, а сжимал бережно, свободно. Словно удерживать больше не нужно было, и в то мгновение он это осознал.       И я осознала. Только принимать не захотела, решив, что лучше все испортить и разрушить, чем проникнуться симпатией к Пожирателю Смерти, выбранному двумя старыми маразматиками мне в мужья.       «В следующий раз мы встретились опять-таки в Хогвартсе. И нет, как могло показаться, это не было закономерностью, просто параллельно с придумыванием, как отсрочить собственные брак, я готовилась к экзаменам, занималась патрулированием и продолжала останавливать Гарри на резких поворотах в общении с Паркинсон или Малфоем, ошивавшимся возле гостиной Хаффлпаффа в предобморочном состоянии от выкидонов Луны Лавгуд. Что, что, а отношения двоих задир с враждующих факультетов, похоже, никогда больше не поменяются.       И все эти попытки завалить себя обязанностями, помочь найти общий язык со строптивой слизеринкой и избежать встречи со своим нареченным приводили к недосыпам, истерикам, волнениям перед поступлением. Я боялась потерять свободу выбора не меньше, чем выйти замуж, и это было заметно по отсутствию аппетита, впалым щекам, планам в маггловском мире. В те мгновения, выматываемая влюбленностью, я была готова отказаться даже от мечты развиться в магическом мире, только бы самостоятельно выбирать, что я хочу и нет.       Все эти рассказы про унижения женщин, отсутствие их голоса в семьях несколько столетий назад заставляли меня трястись от переживаний, ведь Магическая Британия была законсервированной страной (именно законсервированной и прямо в банке с соленьями), да и Антонин Долохов не очень-то и молодым… Выводы напрашивались неутешительные, незнание его планов добивало, ведь я напридумывала себе кучу неудачных исходов, в которых становлюсь мамашей шестерых детей, либо запираюсь в трех комнатах без возможности выйти в свет без разрешения мужа.       Понятное дело, что как только уставший Долохов с синяками под глазами впервые попался мне на глаза и от него не удалось слинять, как я планировала, то первое, что он получил, это всклокоченную недовольную девчонку, горящую безумными идеями, что были приняты за правду и возведены в ореол будущего, от которого просто крыша ехала.       Помню, что он в обычной манере потащил меня прочь от людного места, помню, как брыкалась и плакала, моля позволить мне закончить обучение, помню… помню, как в лицо струя холодной воды ударила, Антонин меня грубо встряхнул за плечи, поставил на ноги и отпустил, смотря разочарованно и обеспокоено одновременно.       — Прекрати истерить, Гермиона, — тяжелым тягучим тоном произнес. Протянул белоснежный платок, выуженный из кармана мантии, с таким пренебрежительным видом, что меня затошнило. — Не собираюсь я тебя ограничивать. Думаешь, мне вся эта ерунда с женитьбой нужна? — спросил вдруг. Я поражено заморгала, опустила голову и шмыгнула носом. Мужчина тяжело вздохнул, внутри бабочки запорхали от того, что он ни голос на меня не повысил, ни руку не поднял. Вот вам и сбои в психическом здоровье, как говорится. — Не нужна. Но раз Темный Лорд сказал, кольца связующие обманом нацепил, то делать нечего, выяснял уже.       Я глянула на него исподлобья и нахмурилась еще сильнее. Задавила в легких всех бабочек, свела брови к переносице, хмыкнула. Вновь стала отвечать агрессией на доброту, а Антонин то ли понимал все противоречивые чувства, то ли интуитивно считывал, но позволял выливать всю злобу. Сказал только, что для меня в плюс и деньги его, и авторитет, после чего испарился в ночной тьме, оставив стоять и глупо ресницами хлопать.       Меня продолжало тошнить от собственной беспомощности и нервов, Ж.А.Б.А. неотвратимо надвигалось, Рон и Гарри вдруг резко вспомнили о существовании учебы, а не только девочек, и принялись бегать за мной за советами и помощью. Антонин Долохов не выходил из головы, я раздраженно отвечала на все вопросы и в тайне ждала следующей встречи, оправдываясь перед внутренней строптивой натурой, что это просто так, ради интереса. Интереса чисто научного с любовной стороны и академического для разбуженных чувств.»       — Гермиона Грейнджер? — тихий голосок раздается прямо над головой, я вздрагиваю и поднимаю глаза на второкурсника, тяжело дышащего и замершего рядом. Слабая мерцающая улыбка, появившаяся на губах от воспоминаний, медленно сползает, свинцовые веки несколько раз смыкаются, стараясь освежить засохшие после слез роговицы. — За тобой послали.       Сердце внутри ухнуло.       — Кто? — хрипло спрашиваю. Закашливаюсь и растираю пальцами горло.       — Темный Лорд, — испуганным шепотом заканчивает мальчонка. — Он профессору Снейпу письмо послал. Срочно тебя видеть хочет.       Я судорожно киваю, захлопываю блокнот и бегу в сторону гостиной. Ручка соскальзывает с бумаги и падает с лестницы, второкурсник недоуменно глядит на сторону, в которую я бросилась. Полная дама, слышавшая весь разговор, тоже. Вопросительно изгибает аккуратную бровь, я тараторю пароль и вбегаю внутрь. Сумка все там же возле дивана, огонь облизывает поленья и хищно дожирает их.       Пряча дневник между учебниками и прикрывая свитками, я слышу, как сердце колотится в горле. Если идиотская программа «Давай поженимся?» от Волдеморта до сих пор не закончилась, и он так скоро решил подобрать мне нового мужа, то я его урою. Буквально и без обиняков, потому что надо совесть иметь! Я почти что вдова!       Раздраженно расправляя смявшуюся мантию и отряхивая ее после сидения на лестнице, прикрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Выдох. Даже не думала, что смогу вновь нормально дышать в ближайшее время, но судьба, видимо, на моей стороне. Провожу ладонями по липкому все еще красному лицу и вылетаю пулей из гостиной. Нагоняю второкурсника на первом же пролете, спрашиваю, направляться ли в кабинет профессора Снейпа. Явно считающий старосту школы немного поехавшей из-за игр сильнейших, он заторможенно кивает.       Хотелось бы мне идти медленно, но что-то подсказывает, что в один из шагов я просто снова упаду и разревусь, да так, что никакой Темный Лорд не дождется. Так что приходится перелетать через ступеньки и сокращать через темные переходы, сжимать кулаки и до боли сильно врезаться ногтями в кожу, сцеплять челюсти до ноющего ощущения в щеках и пересекать этаж за этажом.       Кто дал право профессору Снейпу жить в подземельях и уроки проводить там? За что профессор Дамблдор нас всех так ненавидит?       Поглощенная рассуждениями над этими риторическими вопросами, я чуть не врезалась в Филча, получила сотню и одно проклятье вслед, жадный взгляд миссис Норрис и заметочку не попадаться им на глаза ближайшее всегда.       Даже не думая о приличиях, врываюсь в кабинет профессора Снейпа, тяжело дыша и еле стоя на ногах после такого перегона. Давненько физической нагрузки не давала, вот и результат: заваливаюсь плечом на стену и чуть ли не сползаю по ней, в боку адски колет, да и дыхание сперло.       Толпа второкурсников тут же оборачивается и удивленно смотрит на чокнутую старосту, у кого-то подрывается зелье, профессор выглядывает из-за стопки отчетов с молчаливым осуждением. Таким сильным, что захлебнуться можно. Нельзя его с детьми наедине оставлять, вот нельзя, он всякими гадостями от них заражается.       — Пройдите в камин, мисс Грейнджер, — ледяным тоном, явно сдерживая маты, произносит он. Кивая, направляюсь прямо к столу профессора, за которым горит зеленое пламя, ждущее, пока я войду внутрь и устремлюсь прочь отсюда. Снейпа аж передергивает, он быстро вываливается с другой стороны, тут же, правда, выпрямляясь и отряхиваясь, скептично глядя на студентов и снимая с Хаффлпаффа двадцать баллов за подорванное зелье.       Оборачиваюсь и извиняюще гляжу на девчонку со спаленными косичками. Делаю шаг внутрь и зажмуриваюсь, все вертит, крутит перед глазами, сотни тысяч каминов мелькают и исчезают, пока я пролетаю мимо.       Выкидывает со всего маху прямо на зеленоватого оттенка ковер. Он мягкий, пушистый, так что с закружившейся головой хочется прямо-таки остаться здесь и лежать все оставшиеся годы, не думая ни о чем. Особенно о смерти Долохова. И вылетевшей предательски из-под его ног табуретке.       Он, наверное, мучительно умирал.       От этой мысли на глазах выступили слезы и меня затрясло. Стало полностью плевать и на чужие ноги впереди, и на профессора Снейпа, и на несправедливость всех этих насильных обручений, потому что я впервые в полной мере осознала глубину своей влюбленности. И это, на самом деле, жутко пугало.       Не страшась выглядеть некрасиво, я громко всхлипываю, с трудом поднимаясь и поудобнее усаживаясь на ковер. Продолжаю реветь, коря себя за оскорбления, за обвинения в ненужности и за попытки каждый поступок Долохова выставить себе в минус и вред. А что, если мои слова стали последним толчком для его решения распрощаться с жизнью?       — Мисс Грейнджер?.. — слышится удивленный голос где-то наверху. Я всхлипываю еще громче и прячу голову, утыкаясь в собственные колени. — Мисс Грейнджер, ты чего?       Мисс Грейнджер, которой снова не дают нормально порыдать не в одиночестве, поднимает заплаканные глаза. Встречается с вытянувшимся змеиным лицом Волдеморта, на котором сейчас красовались вполне человеческие губы и нос, а еще волосы до плеч темного оттенка. Наравне с костюмом все это смотрелось несуразно, но сил даже на слабую улыбку не было.       — Лорд Волдеморт, — безэмоционально отзываюсь. Снова всхлипываю. Раз уж мы обмениваемся фактами, то вот. — Вы меня звали?       — Да, и явно не для того, чтобы смотреть, как ты своими истериками пачкаешь мне ковер, — брезгливо отзывается он. Бросая последний взгляд на такое удобное и пушистое месиво ворса и ткани, поднимаюсь. Слезы продолжают катиться по опущенному лицу, губы трясутся, и некоторые всхлипы продолжают срываться с языка. — Получила известие о смерти Антонина?       Я смотрю исподлобья на мужчину, сдерживая с трудом высказывания, что сразу же могут выйти боком. Если по мне так не видна скорбь, то какими именно зельями он балуется? Потому что мне явно такое же нужно для облегчения мучений.       — Нет, сэр, просто свадьбы боюсь, — все же не сумев вовремя остановиться, отзываюсь и жмурюсь, боясь мгновенной кармы. Совершенно неподходящие к бледному змеиному лицу светлые (вопрос только один, почему) брови ползут вверх, и маг давит нервный смешок.       — Не врите, мисс Грейнджер.       — А вы не задавайте таких вопросов! Я, может быть, скорблю!       — По человеку, которого ненавидели больше жизни? — тут же с любопытством провоцирует он. Ногти, все еще врезающиеся в кулаки, оставляют кровавые царапины.       — По человеку, которого люблю, — отзываюсь тугим голосом. Когда сказанное доходит, менять что-то уже поздно, да и плевать. Душенька все равно мертва.       Правда, Волдеморта кончина друга, кажется, совершенно не смущает, потому что на розовых губах (Мерлин, да кто ж ваш визажист, смените, не позорьтесь) расцветает триумфальная улыбка, и он хлопает в ладоши. Облегченно выдыхает, запускает ладонь в волосы, с силой их трепля.       Когда убирает, с лысой головы слетает парик. А я и не знала, что отсутствие волос ему так сильно идет.       — Ну наконец-то разобрались. Вы меня, голубчики, со своими любовными драмами откровенно достали, — смягчившимся тоном произносит он. Подходит, разворачивает за плечи в сторону двери, находящейся рядом с камином. В проходе стоит Тончик. Живой, мать моя женщина, Тончик!       Преждевременный восторг сменяется непонятливым смущением, после чего гневом. Буквально за несколько секунд я от «люблю до смерти» перехожу к стадии «убью нахрен, гаденыш». Наверное, это отражается на моем красном уродливом после слез лице, потому что довольная кошачья ухмылка слетает с чужих губ.       — Розыгрыш, — примирительно вздергивая руки, находит нужным растолковать Долохов.       Я фыркаю и стряхиваю с плеч руки Темного Лорда. Разминаю шею.       — Значит, сейчас я тебя лично повешу, ублюдок. Я так в роль вжилась! Так скорбила! И что, все эмоции зря? — взвизгиваю ошалело. Антонин еще более раздражающе пожимает плечами.       — Не знаю, мне понравилось.       У меня дергается глаз. И без всяких кажется. А ваза, стоящая на тумбочке неподалеку, как-то сама собой оказывается в руке. И в тот момент я явно не обращаю никакого внимания на хихикающего Волдеморта, запрыгивающего на стол и с интересом наблюдающего за семейной драмой.       — Ну иди сюда, муженек. Расскажешь, что больше всего оценил.