Не в этом моменте.

Вместо цветочных полей Мондштадта и вида на город-крепость, Люмин вспоминает огонь. Вспоминает блеск металла, его отчетливый в воздухе запах, и тела. Груды сложенных друг на друга зловонных мертвецов, лежащих на таких же поваленных конях, поливающие землю уже загустевшим красным железом. Вместо чудного пения маленьких птиц ей вспоминаются черные точки над головой - жадные до легкодоступной плоти вороны, сопровождающие каждую армию в погоне за мясом своим хриплым каркающим кличем. Город и поле сражения охвачены агонией битвы, оставившей повсюду торчащие пики сломанных об облаченные в латы тела копий. Алая, вязкая, дурно пахнущая и смешанная с последождевой землей течет в ближайший водный ров или лужу кровь поверженных, павших. Застывших во времени. Платье ее на фоне обоженного черного кажется нелепым смешком, сама Люмин выглядит как ангел, сошедший на место бойни забрать людские души. Крылья ее не дают чистому белому запятнаться грязью сражения, вязкой и скользой землей. Лишь только меч обагрен чужой жизнью, лишь только он свидетель тяжелых грехов, да холодное золото глаз. Когда-то давно спасительница Мондштадта без капли сомнения шла в бой, даже не ручаясь холодным расчетом. Люмин всегда была более импульсивной, чем ее брат, всегда рвалась в бой. Ради азарта и чувства опасности. И иногда Итэру, ее любимому брату-близнецу, приходилось с дикими ругательствами вступать в бой плечом к плечу с ней, когда, поддавшись секундному порыву, его сестра влипала, как птица в сети паука, в большие неприятности. Он ругался. Ругался много, но не долго. Итэр, ее русый, в контрасте с вспыхнушим золотом ее волос, брат просто не мог выносить ругать ее. Не после всего, через что они прошли. Тогда они воевали. Ввязались в войну, еще молодые, себе на уме, полные оставшихся с дома амбиций. Это был один из первых миров. Он же их сделал другими. Сделал их холодными. Сейчас голос вечно юного, вечно прекрасного барда кажется тихим отголоском бродящих по полю певцов-монахов своей веры, отпевавших павших, доносивших последние воли тех, кто еле дышал, придавленный тяжестью доспехов. "Сколько лет тебе, мой странник?" - как-то однажды спросил ее Лорд Барбатос, когда они проводили время у корней огромного дерева. "Однозначно много," - уклончивый ответ на тысячи ее лет. Тяжесть смерти, ее удушливый кисло-металлический запах ускользает, стоит только хрупким на вид юношеским рукам улечься на ее напряженные плечи. Мягкая улыбка поэта Ветров возращает Люмин в этот мир, в этот момент. Она с любовью и благодарностью оглаживает чужие кисти, не тронутые шрамами битв, скрытых у нее под черными перчатками. А бард лишь гладит плечи дальше, усаживаясь рядом и крепко уже обнимая, давая почувствовать свое тепло. Он знает этот взгляд. Он понимает. Они оба понимают, как им плохо бывает в моменты грязной от крови ностальгии, и стараются оказать посильную друг другу помощь. В последнее время Люмин с усмешкой замечает, что они проводят с Венти все больше и больше времени вместе. Только вот... они с божеством видятся уже без особой причины, часто лежа рядом, сидя, когда Люмин излагает беззлобные истории своих путешествий, деля с сердечным другом шутки и счастливые моменты под теплый свет угосающего дня и чистый, звонкий смех. Венти улыбается ей, прикрывая широкую улыбку ладонью, перебирая ее политые расплавленным золотом волосы свободной рукой. И это теплые моменты. Хорошие, радостные, пахнующие полевым цветами и запахом моря. В такие моменты Почетный рыцарь забывает, кто она, какая у нее была цель. Есть лишь они, это мгновение, этот прекрасный голос не менее красивого и величественного божества, что склоняется к ней и дарует ей легкие, полные их любви и ласки, поцелуи. Ничуть не пошлые, нет, но до дрожи в кончиках пальцев интимные. Они желанные и лучшие за всю ее жизнь. Потом бард поет ей до самой ночи, до первых звезд на небесном полотне. Дарует свой плащ, когда начинает холодать, провожает учтиво до самой двери места, где девушка остановилась на этот раз, целуя ей в поклоне лишенную перчатки обратную сторону ладони. Обжигает мягкостью губ. И смотрит. Смотрит циановым хитро и лукаво из-под густых черных ресниц, говоря, что ожидает нетерпеливо следующей их обязательной встречи. И что Люмин, именно Люмин, может звать Анемо Архонта когда ей грустно, когда ей одиноко, не только при угрозе или прямой опасности. С особым смешком отмечает приглашение на распитие вместе сладкого вина из одуванчиков, как один из эпизодов их тайных(для Джинн, видевшей их златовласого рыцаря на руках вольнодумного мальчишки барда - ничуть) свиданий под покровительством ночи и природы. Теперь путешественник точно знает, что сражаться с новыми преградами будет уже не в одиночку. У нее есть поддержка, есть защита и цель. И она обязательно ее достигнет. Обязательно.