чего статистика не знает

      зачастую статистика является главным показателем качества и точности в нашей жизни. особенно когда эта статистика показывает количество работников на предприятии, сделанных конфет красный октябрь и сколько выпущено журналов мурзилка с тем странным существом, куда пытается попасть каждый ребёнок либо со своим рисунком, либо со стишком. но кое-что статистике остаётся неизвестно.       статистика не знает, сколько цветов срывает каждый день хонджун кимович с безобразно смешной фамилией шубнов с клумб рядом со зданием месткома и сколько слов пишет в своих несуразно романтичных записках и сколько времени и чернил из перьевой ручки тратит на её написание, успев грубо выразиться, пока никто не слышит. статистике неизвестно, сколько раз гражданин шубнов сбегает от местного рослого дворника старсобеса юнхо петровича, который уже n-ое количество раз пытается добиться того, чтобы сан чхвехович наконец принял меры против такого нахала, как гражданина шубнова, ведь цветы казённые и за них у юнхо чонова бывают вычеты, которые он благополучно выбивает, словно местные гопстопники, у хонджуна, успев даже немного сдружиться и всё равно ругая в сердцах и своей голове страшными ругательствами, которые лучше не произносить, если не хочешь лишиться работы. статистика не знает и этого.       зато сонхва паковски с грубой, словно — хотя почему словно, — сбежавшей из небезыствестного художественного фильма кличкой «мымра» и должностью главного председателя месткома знает. знает, что цветы вообще-то казённые и местному дворнику, чьё имя он постоянно забывает, за это прилетает. знает, что в этих абсолютно дурацких глазах за несуразно некрасивыми роговыми очками с толстыми линзами скрывается дурацкая и слишком юношеская для мужчины за тридцать влюблённость, которую увидеть можно в кинотеатрах и на экранах телевизоров в редком случае. её нет на стенах, кроме тех самых кинотеатров и несколько глупых надписей мелом на бетонных плитах многоквартирных домов и асфальтах. на стенах — старые отголоски военного времени, которое хочется так быстро забыть за чередой этих каждодневных рутинных событий, даже если родился после этого страшного безобразия, в виде плакатов «родина-мать зовёт» и весёлые лица рабочих, зовущих променять интеллегенцию на завод.       зато влюблённость есть в давно уже взрослом и, кажется, остывшем сердце главного председателя месткома, который в сердцах, но тем не менее с лёгкой улыбкой зовёт гражданина шубнова нахалом, когда видит его с небольшой охапкой ромашек у себя на пороге, чего обычно терпеть не мог до глубины души. влюблённость есть в глупом и горящем сердце некогда лучшего ученика мхут’а, который бросил жизнь интеллегента ради шуб и привлекательной «мымры» сантиметров эдак на пять выше него с прекрасным шлейфом дефицитной «красной москвы», купленной неизвестно за какие деньги, ведь стоит такая красота неимоверно дорого и вместо таких растрат легче было бы купить годовой запас «ландыша серебристого» или «визави», что стоило гораздо дешевле, пусть и пахло не так роскошно и элегантно. но хонджун кимович был влюблён именно в такую эпотажно придирчивую и совершенно грубую личность, кою кликал своей нимфой вместо приевшегося, словно запах нафталина в его шубном магазине, «мымра». нет, вовсе не так. для него сонхва паковски был чем-то таким приятным, вроде сгущёнки на хлебе в детстве, но только это был человек, которого хотелось лобызать так, как об этом писали пушкин или онегин. хонджун — абсолютный романтик, познавший книжную любовь через свои несуразные линзы окуляров и подаривший сердцу сонхва такое же немного неправильное, но тёплое чувство, выраженное в совсем лёгкой, но никак не насмешливой улыбке и коротком «нахал», быстро протянутом сквозь глубокий вдох тех самых казённых ромашек, за которые чонову ещё как прилетит, но сонхва попросит управдома чхвеховича замять дело и промеж прочим просунет его любимый шоколад, о коем ему успел насвистеть секретарь чонович. — я хотел бы пригласить те… — хонджун запинается, потирая немного лысеющий то ли от возраста, то ли от нервов затылок, и опускает лицо в пол, быстро поправляя свои роговые очки, чтобы не слетели. — вас сегодня отобедать в столовой мцпо? — отчего ж вы не зовёте меня к себе на вечернюю чашку чая, — паковски хитро улыбается, как умеет только он, и складывает руки на столе в замок, предварительно оставив букет ромашек в гранёной вазе, подаренной кем-то на двадцать третье февраля. — или вы чего-то боитесь? так я вроде не кусаюсь и сразу сжираю, судя по местным слухам. — а я… э… ну… — шубнов тут же рдеет, словно провинившийся в разбитом окне семиклассник, и начинает выдавать только междометия, забавляя мужчину такой реакцией. — разве ж можно так сразу и в гости? в книжках обычно сначала куда-то приглашают, там, на прогулки или отобедать, вот я и… — настойчивый и прожигающий взгляд сонхва вынуждал ещё сильнее краснеть и хотеть сразу поправить немного мятые брюки, застегнуть верхние пуговицы рубашки (тоже мятой) и причесаться по последним пискам моды, но тихий смех его тут же успокоил, и он спокойно выдохнул. — вы заканчиваете так же? — паковски кивает, заставляя чуть улыбнуться. — тогда я буду ждать те… кхм, вас после девяти у выхода, если местный дворник меня раньше не прибьёт.       сонхва улыбается теперь уже намного снисходительнее, совершенно теряя лицо и статус грубой «мымры» после целомудренного поцелуя в костяшки пальцев и вздыхая, когда это лохматое «чучело», как его называют за спиной всем отделом месткома, практически вылетает на своих крылах любви из здания, пропуская мимо возмущённые возгласы бабулек, стоящих в очереди по своим очень важным делам, обычно ограничивающихся только очередной жалобой на шум соседей. — любовь, — с мягким вздохом произносит паковски, смотря на аккуратно выведенные чернильным пером каллиграфические буквы и поспешно проверяя рукава своего костюма на наличие пятен от пудры, успев убрать письмецо в один из ящиков и спокойно попросив очередную старушку войти в кабинет.       встречает его хонджун в строгие девять часов двадцать пять минут, когда эти самые двадцать пять минут назад местком уже давно был закрыт, а сонхва всё копошился в документах, чтобы не брать их на дом, как это обычно бывало у самого главного трудоголика города. шубнов ждал его, прикорнув спиной к бетонному блоку многоэтажного здания и отмахнувшись от протянувшего ему закуренную сигарету мингитича, который часто здоровается с ним на выходе. по этому мужчине можно было сверять время. — ещё раз здравствуй, хонджун.       мингитич, заприметив подошедшего, только помахал рукой и интеллегентнейше, по законам всех бывших заправских заводчиков, помахал рукой и с сигаретой в зубах продолжил свою работу. хонджун, осознав всю ситуацию, только дёрнулся резко для своего возраста и заулыбался во все свои удивительно ровные с единственной пломбой на месте маляра тридцать два зуба, целомудренно поцеловав изящные костяшки правой руки и вновь заставив паковски зардеть от некоей интимности. подхватив сонхва под локоть, шубнов с радостной улыбкой направился куда подальше от здания месткома в сторону своей квартиры, где его ждёт отличный вечер в сопровождении своей нимфы. — эх, романтика, — довольно протянул мингитич, опираясь на метлу руками и складывая туда голову — гадюка он тунеядская, а не романтик! — в сердцах заявил подошедший юнхо петрович, плюнувший вслед двум голубкам. — вот поймаю я его когда-нибудь, ух! сам пойдёт эти цветы сажать! — да отстань ты от него, балбес, — безразлично, но улыбчиво выдал мингитич. — лучше давай на выходной пойдём в кино, я билеты достал на последний ряд.       петровичу осталось только обречённо вздохнуть без надежды поймать этого гадёныша с поличным и согласиться на заманчивое предложение соработника. всё же кино куда лучше беготни за этим мелким вредителем, что пытается впечатлить свою «нимфу», которую впрок называть только грубым, но правдивым «мымра» — тунеядец, — остаётся только бросить юнхо вслед давно исчезнувшей парочке, плюнув куда-то в сторону и продолжив подметать двор третьего дома.

согласно статистике, в стране находятся миллионы рабочих людей, тысячи заводов и большие партии конфет «красный октябрь»|

согласно знаниям всех жителей страны, влюблён каждый первый, но статистика этого не знает. и лучше ей не знать об этом вовсе|