Дамиано — значит "покоритель"

      Май — самая волшебная пора в Риме. Солнце ещё не успевает войти в раж и опалить навязчивыми поцелуями дворцы и площади. Его робкие лучи согревают цветы на апельсиновых деревьях, а фонтанеллы не облеплены толпами страждущих. А главное — небо. Какое-то особенно ясное и девственное.       В это утро оно было именно таким.       Дами нравилось смотреть, как он спит. Наблюдать, как размеренно вздымается грудная клетка и вздрагивают ресницы. Безмятежная картина. А ещё в такие моменты можно было не остерегаться его взгляда.       Странно. Как может вселять смятение то, что по своей природе чисто и невинно? Но каким-то неведомым образом эта невинность заставляла неподвижную гладь души покрываться дрожащей рябью. Пробиралась в её самые потаённые места и сеяла жгучее смущение.       Но почему? С тех самых пор, когда ещё подростком Дамиано впервые посмотрел ему в глаза, в этом взгляде сквозила дистиллированная наивность. Задумчивость и граничащая с отрешённостью мечтательность. Прямо как чистейшее майское небо, не способное ни на какие спонтанности. И тем не менее вызывающее азарт и бодрящее лучше наваристого ристретто.       Под окнами раздался тихий гул первого автобуса. Ресницы спящего в очередной раз дрогнули. Грустные уголки рта напряглись. Такой беззаботный и милый. Душка.       День обещал быть изматывающим: съемки для обложки «Vanity Fair» и интервью для датского интернет-издания с очередью набивших оскомину вопросов. Ах, если бы можно было не прерывать эту сонную безмятежность, остановить время…       Дамиано осторожно потянулся к растрёпанным волосам Томаса, убирая со лба непослушную русую чёлку. Пока он размышлял, зажатая между безымянным и средним пальцами сигарета успела истлеть до фильтра, и столбик пепла обрушился на розовый бархат щеки.       — Дьявол…       Томас встрепенулся, потирая заспанные глаза и размазывая длинную чёрную полосу по подбородку.       — Чего? — хрипло спросил он и откашлялся.       Получив в ответ лишь сдавленный смех, он заглянул в дисплей телефона.       — Ты мог спалить мне волосы, идиот, — буркнул Томас.       Дамиано любил его донимать. Мастерски наматывать на кулак резинки-нервы и затем отпускать их в свободный полёт. С нежностью прижимать к себе на глазах многотысячной аудитории, а потом делать вид, что ничего не было. Позволять себе колкости и как ни в чём не бывало переводить всё в шутку. Так в глубине своей чёрной души он надеялся вызвать в невинных глазах бурю или даже торнадо. Одна лишь мысль о этом чертовски возбуждала. Но нежное майское небо упрямо отказывалось затягиваться грозовыми тучами.       Вот и сейчас то же самое: молча поднялся, насупился. С той же покорностью в подведённых чёрным карандашом глазах потянулся к футболке с застиранным логотипом «Appetite for Destruction».       Немного неуклюжий, рассеянный и витающий в облаках Томас никак не вёлся на игру. Не пытался проучить, подчинить и прогнуть. С чего вдруг антилопа станет охотиться на льва? Если только в фантазиях какого-нибудь извращенца.       — Далеко? — непринуждённо поинтересовался Дамиано.       — За сигаретами.       — Возьми мои.       — Хочу проветриться перед съёмкой.       Пальцы хищника, украшенные массивными перстнями, успели перехватить тонкое запястье. Притянуть ближе, жадно касаясь плавных линий обнажённого тела. Лев спрятал когти и замешкался, медленно, но верно превращаясь в безобидного котёнка.       Сейчас ему не хотелось ранить. Он был не против, чтобы антилопа задала ему взбучку за всё, что он с ней сделал.       Томас заворожённо наблюдал, как Дамиано покрывает поцелуями изгибы бабочки на его предплечье и покорно заглядывает в глаза.       Выразительные губы проходились по сбитым о струны пальцам, перемещались на живот и пускали в ход язык, отчего мысли путались и врезались друг в друга, устраивая в голове массовую аварию с жертвами.       Руки печального Пьеро совсем не созданы для грубости. Но от этого Дамиано ещё сильнее хотелось, чтобы они сжали его волосы, как сжимают гитарный гриф.       Дамиано жил импульсами и знал, что истинное наслаждение можно поймать только на контрастах. Обжигающая самбука и холодное молоко. Абсолютная тишина и оглушительный рёв переполненного стадиона. Безоблачное майское небо и бушующая гроза с градом, грозящая оставить синяки.       — Сыграем в игру? — прошептал он, не отрывая губ от бледной фарфоровой кожи. — Она называется «Я хочу быть твоим рабом».       Что опять придумало это исчадие ада? Томас сделал над собой усилие и, ничего не ответив, отпрянул. Но хриплый оклик заставил остановиться посреди комнаты.       — Ты приказываешь — я исполняю. Я буду хорошим мальчиком, — с хитрецой обещал Дамиано.       Игры Томасу давно осточертели. Он знал, что уже завтра темноглазый демон окажется в объятиях Джорджии и будет делать вид, что ничего не произошло. Снова попытается взбесить и снова не добьётся своей цели. И от этого разозлится ещё сильнее.       — Я сделаю всё, что ты хочешь.       Искуситель сел на кровати, посреди похожих на взбитый крем белых подушек. Расправил поджарые плечи и грудь, демонстрируя надпись «Il ballo della vita» во всей красе, отбросил волосы с лица и призывно улыбнулся левым уголком губ.       — Даже до Неаполя и назад прямо сейчас сбегаешь? — с издёвкой спросил заспанный Томас, скрещивая руки.       Дамиано фыркнул.       — Крикнешь в окно «Я мудак»?       — Какое же ты дитя!       — Свалишь домой сию секунду?       — Только если это то, чего ты действительно…       Словно порыв торнадо, Томас преодолел разделявшее их расстояние. Тонкие пальцы не дали закончить фразу и бесцеремонно зажали рот.       — Тогда приказываю молчать.       В чёрных глазах демона расцветали бледно-розовые азалии. Неужели он наконец добился того, о чём мечтал? Рука ангела милостиво разжала рот, оставив на коже красные отметины.       Игра оказалась гораздо увлекательнее, чем думал Томас. И он понял, как обернуть её в свою пользу.       — Приказываю быть только моим.       Даже обводя вокруг пальца самого демона, он выглядел по-детски естественно.       Стоило Дамиано пошевелиться и попытаться взять слово, как толчок в грудь привёл его в горизонтальное положение. Запястья стиснули и с новой силой прижали к кровати.       Губы Томаса застыли в паре миллиметров от его шеи. Такая приятная неопределëнность. Такая желанная беспомощность...       Но самое страшное наказание уже пришло на ум само собой. Наказание, которым Томас так долго изводил Дамиано, сам того не желая. И имя этому наказанию «неудовлетворенность».       Он отстранился, так и не прикоснувшись к смуглой коже и оставив побеждённого льва наедине со своими мыслями.       Дверь в прихожую тихо скрипнула, впустив в спальню ослепительный луч восходящего солнца.       О, каким изматывающим обещал быть этот день!..

***

      По периметру душной студии без конца сновали техники, проверяя наличие петличек и свет. Страшно хотелось забросить ноги на кофейный столик и провалиться в сон хотя бы на полчаса. Но молчаливый тычок под рëбра со стороны Итана заставил прийти в себя.       Дамиано знал, что Виктория как обычно примет на себя роль громоотвода, рьяно отвечая на все вопросы по списку, и совсем не обиделся, что перед записью она назвала его отмороженным.       Он почти не слышал реплик улыбчивой Лориц, но интуитивно изображал на лице дежурное томное выражение, пока к нему не обратились напрямую.       — В песне «I wanna be your slave» прослеживается явный намёк на садо-мазо. — Журналистка провокационно прищурилась. — Впрочем, это я заметила и в других композициях. Что вы хотели донести до слушателей?       — Каждый мыслит в меру своей испорченности. — Чтобы потянуть время, Дамиано деловито закинул ногу на ногу и поправил длинные рукава шёлковой рубашки. — Этой песней мы хотели сказать, что нашему обществу пора избавиться от стигм и стереотипов. Нам пора перестать вешать друг на друга ярлыки.       — Посыл прекрасный, — кивнула явно не удовлетворённая таким ответом Лориц. — Ну а что ближе тебе, Дамиано, — подчинение или власть?       Такого вопроса в наскоро прочитанном списке Дамиано вспомнить не мог, сколько ни пытался. Липкую сонливость как рукой сняло.       — Мне ближе принимать свои желания и желания окружающих как данность, — хмыкнул тот.       — Это прогрессивно, — закивала хитрая интервьюерша, подсекая смущение в глазах вокалиста, которого, казалось, смутить невозможно. — Но ты так и не ответил…       Не слишком ли много себе позволяет эта балаболка? Дамиано был не в духе играть само обаяние, поэтому изобразил коварную усмешку и нервно облизнулся.       — Что ж, ладно: я люблю командовать, а не исполнять приказы. Дамиано же значит «покоритель». — Он свинтил крышку с бутылки и сделал быстрый глоток минералки. — Понимаешь, о чем я?       Так тебе. Съела? Лориц тараторила что-то одобрительное, а в горле всё равно предательски першило, когда Дамиано почувствовал мимолетное прикосновение чистого, как небо, взгляда.       Завтра физиономию итальянского сердцееда, заливающуюся густой краской, растащат на gif-анимации. Но это завтра.       А сейчас он смотрел, как Томас увлечённо теребит рюши на манжетах и с трудом сдерживает дрожащую улыбку.       Всеобщее внимание, как всегда, было приковано к обольстительному демону, так что никто и не заметил, как во взгляде ангела собираются грозовые тучи и сверкают молнии.