Уходи

Комната казалась бесконечно маленькой и душной. Раз за разом Джон смерял её шагами по периметру: ровно шестнадцать, туда и обратно, от окна до постели. Шестнадцать неспешных шагов равнялись половине минуты, отобранной у его земного пути — и вышагивал он так уже больше получаса. Нехитрая арифметика — тридцать минут, помноженных на шестнадцать шагов, равнялись тысяче. В жизни Джона тысяча стала проклятьем. Тысячу раз они обещали друг другу, что изменятся. Тысячу писем писали и разрывали их. Некоторые из уцелевших клочков становились потом песнями. Он уходил, Фредди — тоже. Потом все возвращалось обратно. Тысячу раз. За бесконечностью тысяч прожитых в ссорах минут больше не виделось ни будущего, ни страха. Все как-то резко отболело и умерло — может быть, так и нужно было с самого начала? Джон не верил в судьбу, в знаки — но финансовый, точный ум аналитика беспощадно подсказывал — прожитые впустую тысячи свободно сконвертировались бы в валюту, если бы он сумел распорядиться временем иначе. Были и другие тысячи минут — разделенные на двоих в постели, они превращались в воспоминания, не дающие разрубить Гордиев узел пополам. Наконец, он услышал, как в дверном замке неверно заскрипел с трудом входящий в него ключ. Джон очень долго заставлял себя думать, что скрипит он вовсе не от того, что приходящий домой Фредди настолько пьян, что не может попасть в него с первого раза — просто нужно смазать... чертов замок, и все будет хорошо. Будто бы это стало бы лекарством от невозможности их совместной жизни… В конце концов, Фредди возвращался домой, являя миру зацелованную грубостью нежную кожу, и поводы верить заканчивались так же быстро, как песчинки — в часах. Дверь поддалась так же быстро, как поддавался он сам на нехитрые, привычные и обманчивые ласки восточного, неукротимого любовника. На миг сердце отмерло — но всего лишь на миг, и Джон, не найдя, куда себя деть, просто повернулся к Фредди спиной, облокотившись всей тяжестью на повидавший жизнь подоконник. Фредди не стал оправдываться. Его тяжелое, виноватое и отдающее уверенностью в себе молчание красноречиво показывало, в какой заднице в итоге оказался их роман. Каждая секунда его отдавалась болью — такой, что в итоге Дикки рухнул на пол, не в силах удержать слезы в уголках глаз. Фредди собрал себя в руки, и медленно пополз к нему навстречу. Иногда руки его не слушались, и пьяное тело глухо встречалось с пыльным ковром. Наконец, он приник к дрожащей спине, и трепетно положил голову на вздрагивающее от рыданий плечо. — Я тебя люблю, — тихо произнес Меркьюри, не дыша. — Я знаю, — ответил Джон, — И знаешь, что самое дурацкое? Я тебя тоже… На этих словах он бессильно опустил голову на колени. Фредди не мог видеть, как его возлюбленный заходится в плаче, и не зная, как помочь, заполошно зацеловывал шею, ключицы, похолодевшие от слез скулы. — Ты меня… — всхлипнул Фредди, — больше не… Тысячи прожитых вместе минут пронеслись перед глазами разноцветным калейдоскопом. — Не прощу. — наконец, ответил Джон. За сотую долю секунды их мир перестал существовать. Оказывается, умирать — это так больно… — Ты знаешь, что такое подыхать при жизни? — продолжил Дикки, развивая свою мысль. Разговаривая с Меркьюри так, будто бы его и не было рядом. — Что такое знать, что твои слова никому не нужны? Что я так заебался рассматривать твои отметины и засосы, что хочу, наконец, чтобы тебя убили там в клубе нахуй? Чтобы вас всех, упоротых торчков, накрыли копы, с размаху въебали по роже и накатали разгромную статейку в «Сан», и ты, наконец, остепенился и перестал шляться? Ты знаешь, что я хочу тебе зла, Фредди?! Во всем его голосе чувствовалась какая-то отчаянная, надрывная горечь, граничащая с безумием. — Это перебор, — наконец, закончил Дикки. — И я себя боюсь. Фредди не ответил даже на это. — Ты любишь не меня. Ты любишь то, каким взглядом я всегда на тебя смотрел… Но за ним нет, и никогда не было меня. Я не хочу довольствоваться малым. Я сраный, помешанный на тебе эгоист! — Ты ошибаешься, Дикки… — сдавленным шепотом ответил Фредди. Даже если и так, что им это даст? И жизнь будто сама покинула кисти рук, безвольно сжавшихся в горячих, полных сожаления руках Фредди. Он никогда бы не опустился до уговоров — и он знал, где находится выход. — Уходи. В его голосе больше не было ни злости, ни боли. Лишь какая-то странная, любовная нежность, благословляющая Фредди на жизнь, к которой он всегда тяготел. Возможно, когда-нибудь он скажет Джону спасибо — в своей счастливой старости, окруженный множеством постаревших, но преданных ему геев, любимой шайки-свиты, которая всегда так выбешивала и Дикки, и Роджера, и Брайана своей неприкрытой и податливой преданностью. Он должен дать Фредди шанс на жизнь, в которой его больше не будет мучать совесть… — Ты настолько уверен, что у меня все получится? — пряча слезы, спросил Меркьюри напоследок. Будет ли он жалеть о произошедшем позже? Не станет ли винить себя в том, что даже не попробовал удержать? Сможет ли отделиться, жить так, как будто ничего и не было? И Джон ответил. Самоуверенно, правдиво, точно так же уверенно — больше в себе, чем во Фредди — и нежно поцеловал его в ответ. — Да.