Колесо года

      Плачут, хмурятся небеса; на многие лиги вокруг не увидеть ничего окромя снега, искрящего равнодушным серебром морозов и колючими иголками хрусталя. Солнце прячется за пыльными, рваными тучами, и Трандуил жмурится, губы кусает — привычка старая, глупо ненавистная и тщетно презираемая.       Он неловко мнет в руках букет, в молчаливой растерянности взирая на каменное надгробье, затейливым кружевом трещинок да снежинок укрытое. Глаза привычно цепляются за чудную вязь букв, но разум слышать того не желает — тоже привычно.       Трандуил мрачно думает о том, что же случится, когда погаснут и Луна, и звезды, оставляя их чахнущий, путаный мир в кромешной темноте. Ядовитой змеей скользит холодная мысль, что уж это он знает. Мерцает воспоминание: некогда была ведь та, кого он, смеясь, все светом своим да ярчайшей звездою величал.       Года прошли, сменились века, — так говорили ему, и Трандуил предпочитал поверить на слово, — звезда его погасла, оставляя его одного в их опустевшем, дряхлом и горьком мире теней. Ни рассвета, ни дня; усмехаясь, он провожает диковинную мысль, что, чудится, навеки остался в этих сумерках, в тени сгоревших звезд, Луны потухшей и чужого, вражеской стрелою пронзенного сердца.       Трандуил гадает, когда и миру этому, чуть более истинному, но куда более неказистому да запутанному, конец придет. А после вновь, — и снова до тошноты привычно, — замирает, позволяя букету белых, грязно-белых на излишне ярком снегу, лилий медленно упасть, рассыпаясь. Лилии ненавидит он; лилии любит, — Трандуил уверен, что любит и по сей день, где бы ни была, — она.       Он думает, что должен бы найти наконец новую путеводную звезду, ведь на небосводе им положено быть чуть больше, чем одной. Он знает, что делать этого не желает, и что сегодня — тот самый причудливо краткий зимний день и та самая излишне долгая ночь. Он помнит, что в этот день она явилась на этот свет, и равно в этот, тысячелетия спустя, — какая ирония! — его покинула.       Трандуил думает, что решительно не знает, чего хочет делать и что именно должен помнить.       А после криво улыбается, осененный: быть может, в незнании заключается желание простоты. Мир, деленный на смертное черное и бессмертное белое был бы, на его вкус, прекрасен. ***       Идти, не зная дороги — занятие в определенной мере очаровательное; Трандуил вовсе не против разбить чересчур ценные песочные часы своего времени подобным, восхитительно-несуразным образом.       Под шагом, из скуки и праздного желания — раздражающе-чудно громким и неловким, — непривычно оглушительно хрустит; Трандуил в отрешенности раздумывает, стал ли тому причиной покрывшийся коркой льда снег, иль попросту сухая ветка.       Сегодня, помнится, первый день последней луны зимы. Очередной людской и до скрипа зубов диковинный праздник с ворохом обрядов да традиций; не разберешь: не то погоду предсказать пытаются, кукол мастеря, не то вовсе — будущее. Очередной день очередного излишне краткого года очередного чрезмерно длинного тысячелетия.       Время будто бежит со всех ног, спотыкается, и падает в мокрый, грязный сугроб, захлебываясь ржавыми разводами и дурным тяжелым ароматом белых лилий, что расцветают в его душе, стеблями и колючими бутонами пробиваются сквозь самое нутро и грудную клетку раздирая.       Трандуил замирает. В удивлении склоняет голову набок, в растерянной изумленности воззрившись на плетеную корзинку пред собою и укутанного в пестрое одеяло ребенка, в ней спящего.       Он прислушивается. В скрипе деревьев разговоров, отчетливо хрипит сбивчивое дыхание смертной, оглушающе громкий шум ее шагов, что до сих пор Трандуил предпочитал не замечать. Оглядываясь по сторонам, он тихо вздыхает и кивает мыслям своим в ответ: сам того не заметив, он оказался на границе Леса. Впереди редели деревья, не пряча больше огней недалекой людской деревни.       Смертная женщина с больным хрустом обрушивает топор. Трандуил кусает губу, чувствуя, как кричит и болит что-то в нем самом, вторя Леса плачу. Ребенок раскрывает глаза.       Могильные цветы, — как эти лилии прозвали люди, — пахнут сырым камнем надгробий, затяжной зимой и хлюпающим под ногами бурым снегом; Трандуил теряется в кроличьих норах затхлой, тлеющей памяти, разрываясь меж бесконечной к ним любовью и томящей ненавистью. Мир делится на мириады оттенков серого и один единственный — белый, с кляксами зеленых чернил-лепестков.       Глухая пустота его сгоревшей души покрывается малахитовыми булавками мха и прорастает терновыми стрелами, в колючую изгородь сплетающимися. Из-под черной, пеплом и прахом покрытой земли проклевывается болотный бутон лилии. Ребенок смотрит на него ясным, светлым и чуть удивленным взглядом. Глаза у него тоже причудливо, не по-людски светлые, диковинного оттенка кобальтового неба в безлунную, звездную ночь.       В порывистом движении Трандуил прижимает руку к груди, кривит губы и рвано выдыхает, ощутив тяжелый, сбивчивый сердца ритм. Невольно, охваченный странным, больным порывом тянется он к ребенку, легким, осторожным прикосновением проводя по его лбу.       Мгновение дитя глядит на него, хмурясь, а после заливается громким плачем. Раздается обеспокоенный голос женщины. Трандуил отступает на шаг назад, болезненно морщась. Бутон, окруженный терновой изгородью, трепещет на ветру и впивается тонкой паутинкой корней в землю, дрожа на грани ухода в небытие.       Он уходит, исчезая в лесной чаще да утопая в буре взорвавшегося звездным светом мира, заключенного в золоченую клетки собственного разума и железные пики души. ***       Мир реальный горит и падает, пылая сотней оттенков жизни — гремит весна, красками вспыхивает последняя неделя первой ее луны. День этот нынче ночи равен, — как принято говорить, — и Свет с Тьмою застыли на чашах весов в хрупком, иллюзорном равновесии.       Трандуил бредет по темной, очнувшийся после излишне долгого сна земле, взором по старинной привычке цепляясь за клочки робких юных трав и блеклую палевую желтизну первоцветов. Деревья шепчут светлой листвою, склоняясь к нему, расступаясь, но меркнут на резких чертах карты пред внутренним взглядом.       Привычно, заурядно и скучно до одури, — он наблюдал подобные яркие картины достаточное количество раз, чтобы утратить воспоминания о былой восхищение, и еще большее — в одиночестве, чтобы не пытаться их вернуть. Трандуил знает теперь, что должен сделать и чего хочет; но дурманящий аромат застенчиво распустившейся в терновнике души лилии переплетается с пьянящей болью каменного надгробья, вновь путая и отравляя его.       Лилия бьется на холодном ветру, кричит, израненная сухими шипами, и все к жизни рвется; но, хрипло смеясь, душит, убивая ее погасших звезд седой пепел да давят кривые обломки камня. Ей здесь не место, — Трандуил знает.       Отчаянно дрожит, пытаясь разгореться, маленький уголек воспоминания о глазах, увиденных впервые, но знакомых и родных всю жизнь. Трандуил знает и то, что места угольку этому здесь нет; ему суждено, — ему стоит, — умереть, потухая раз и навсегда, ведь то, что сделать он хочет и делать должен вновь до смешного различно.       Против слов своих, и рассудка слабых доводов, он вновь ненароком, — ненароком ли? — оказывается в месте том самом, у Леса кромки. Но ничего — никого — не находит.       С губ рвется тяжелый вздох; в противовес тому радостно вспыхивает уголек, и головку поднимает лилия, сильными ныне корнями своими опутывая, точно цепями, сердце. Злосчастный золотой обруч, — давно уж короля, не принца, — обхватывает, сжимает раскаленными тисками виски. Кровь стучит в ушах и горчит во рту; Трандуил чувствует, как клетка, им самим кропотливо возведенная, хрустит золотом и ломается. И вновь проклятый могильный цветок довольно шелестит, расползаясь и оплетая обломки.       Теперь уж здесь не одна лилия — сотни. Трандуил усмехается криво, пальцами пробегая по узорчатому плетению венца. Он знает: сделан выбор. Знает — на этот раз поступит не так, как должно, а лишь как душе тревожной хочется. Знает — то будет возрождением падения его. ***       Обрушивается, грохоча, первый день луны последней весны — солнца большого рождения да смерти малого. Люди, помнится, год делят на светлую и темную половины, опускаясь до раздражающе-простых условностей и гулкой простоты.       Трандуил нетерпеливо выстукивает пальцами ритм по резной ручке трона, не смея иным образом дать волю бушующему шторму на сердце. Прекращает лишь когда глухо ударяет золотым, искусно сплетенным будто из терновника лоз обручальным кольцом — с таким же звуком некогда была опущена мраморная крышка ее гроба.       Впервые вес королевского венца оборачивается отнюдь не проклятьем сущим — даром. Трандуил вспоминает со слабой улыбкою на устах былое пьянящее власти чувство и незнакомое, причудливое — вседозволенности.       Странный приказ его встречают молчаливыми кивками и раболепным послушанием на равнодушных, во времени застывших и точно из мрамора выточенные лицах, — впервые он задумывается над зло смеющейся природой эльфийской, не зная, стоит ли ненавидеть ее иль вовсе — восторгаться искусности замысла ужаснейшей из пыток, в насмешку прозванной бессмертия даром.       Время не бежит теперь — плетутся часы, лениво, еле двигаясь, тащатся минуты, и каждая секунда болезненно жжется на грани сознания. Он испытывает диковинное, полузабытое чувство нетерпения, рассеянно удивляясь самому себе.       Проклятые лилии, смерти которым он желает больше всего на свете этом, шуршат довольством, оплетая, утягивая в свои силки и терновую изгородь, даром, что тем самым лишь себя раня.       С тихим стуком распахиваются двери тронного зала и Трандуил, едва заметно хмурясь, застывает на троне, жадно вглядываясь в посланных стражников безмятежные лица.       Хрипло вздыхает: на руках одного из них, глядя широко раскрытыми и ненавистно-светлыми глазами, ребенок. Тот самый ребенок, которому ныне стать суждено ему сыном. Сделан выбор, сделан первый шаг вперед, да три назад — к витиеватым словам на надгробье возвращаясь. ***       Нынче лета первой луны конец и самый длинный день в году, ночь солнечным копьем пронзивший. Его свет переменяется, сменяя и имя. Его смысл теперь уж зовут «Леголас» и от смысла прежнего в том лишь глаза больного оттенка синевы с пылью звезд, да извечно прямой, полный жизни целого мира и еще сотни, взгляд.       Трандуил зовет его своим сыном и своим принцем, неуверенно учится отвечать на слабые, детские объятия и задыхается в тяжелом аромате лилий, что теперь повсюду.       Леголас растет бутоном лилии, тянется к свету и доверчиво заглядывает в глаза того, кого столь легко называет отцом. Смотрит широко распахнутыми, будто в вечном удивлении глазами, заливисто смеется перезвоном серебряных колоколов и сбегает, ночами, из дворца в темные, путаных чащи Леса, к Трандуила ужасу.       Уши у него теперь острые, а жизнь — вечная, и Трандуилу нравится думать, что какой ценой то было создано он не помнит уже. Он верит: оно того стоило. Мысли о том, что дети вырастают, а вечность разделить дано не всем, он старательно гонит прочь.       Сегодня день особенный, — так говорит Леголас, лукаво блестя глазами, и Трандуил, разумеется, верит. Щеки у сына лихорадочно алые, дыхание — тяжелое, а в волосах лилий белых лепестки запутались.       Леголас упрямо ведет его за собою, сжимая в маленькой ручке отцовский палец, громко смеется и неумело плетет венки из лилий, у одинокого зеркального пруда родившихся. Трандуил улыбается слабо и, быть может, чуть горше, чем стоило бы, но покорно позволяет венок себе на голову одеть.       Самая первая и пышная из цветов могильных в душе нынче цветет буйным цветом, с хрустом ломая ребра и норовя разорвать грудь. Он смеется Леголасу в ответ, смеется больно, глухо и надрывно, думая, что если спрятать лицо в руках, никому во век не разобрать — плачет он или смеется.       Леголас говорит ему, что любит. Трандуил думает, что прошло уж три десятка лет и мать его наверняка умерла. ***       Нонче последняя луна лета, а диковинные люди начало осени празднуют, — в рассеянности размышляет Трандуил.       Поленьями трещит ритуальный костер, пламенем своим вздымаясь до небес и норовя облаков пряжу сжечь, подпаляя звезды. Мир пляшет и кружится, дымит, пахнет хвоей, огнем и лесной, дикой ночью.       Трандуил улыбается грохоту чужого смеха и костра хохоту, набатом стучащему в ушах, лихорадочно губы облизывает, привычно плутая в пряной сладости рябинового вина на языке, и тихо смеется, сына взглядом провожая.       На лице сыновнем танцуют, змеятся тени, а в морской черноте взора тонут и Луна, и звезды, призрачно мерцая из глубин темных. Нынче лугов свадьба и вольных полей последний вздох; близится к закату большое солнце, дрожа, цепляясь за нитку горизонта уходящего года.       Трандуил склоняет голову набок, лениво наблюдая за сыном, коему скоро первая тысяча исполнится... Дитя, сущее дитя, значащее излишне многое, но знающее о себе до смешного мало. Его дитя, его свет и его жизнь, — Трандуил с трепещущим восторгом думает, что это — навсегда.       Он не позволит погаснуть и этой звезде, не позволит и себе потушить этот свет, пусть, быть может, и должен бы, он сохранит его, сбережет, защитит от всего мира...       Что-то с треском взрывается. Трандуил растерянно гадает, сумеет ли он защитить почти своего сына от самого себя? ***       Деревьев листва покрывается червонной позолотой и кляксами кровавого багрянца, шуршит и хрустит под поступью; ломаются ветки и с прощальным вскриком исчезают птицы. Этот день, день конца первой осенней луны, вновь равен ночи, но чаша лугов шатается и дребезжит.       Жадные лепестки лилий добираются наконец и до старой черной стрелы, некогда пронзившей сердце чужое и разорвавшейся его, Трандуила, сердце. Они цепляются за древко, опутывают и трещат деревом, прокручивая стрелу ровно по часовой и с силой вонзая еще дальше.       Леголас смотрит на него с терпким огнем загнанного зверя и просит, умоляющие слова облачая в стальные доспехи приказа, рассказать о матери.       Трандуил кусает губы, сжимает пальцы в кулаки, теряет слова и путается, едва не задыхаясь в мыслях, — проклятые лилии забивают горло, оплетают вены и мешаются могильно-белыми лепестками с кровью. Он чувствует, как ехидно смотрят на него из черной бездны праха давно сгоревшие звезды, и норовит сдаться, ломаясь, терновая изгородь.       Леголас склоняет голову набок, с циничным равнодушием ожидая, что скажет ему отец вместо ответа.       Трандуилу остается лишь скривиться в улыбке, и, заставляя голос звучать холоднее и острее, напомнить сыну о манерах и его месте. Лилии на душе на то протестующие волнуются, сдавливая сердце, и напоминая, где на самом деле его место. Трандуил рвано вздыхает, стискивает зубы, стряхивает пыль с мраморной маски хладнокровия, и кивком приказывает сыну следовать за собой.       Он приводит своего, но не их сына на ее могилу, рвет и душит лилии, да рассказывает красивую, горькую сказку, медово-лживую, как и всякой сказке положено. Трандуил думает, что сделал все правильно, но деревья, под которыми теперь уж те лилии гниют, шуршат листьями с золоченым недовольством ржавчины. ***       Малое солнце темной года части вспыхивает с наступлением этого дня — последней осени луны. Люди нынче празднуют окончание уборки урожая и втихомолку шепчутся о гранях меж миром живых и мертвых, которым сегодня будто бы истончиться суждено.       Трандуил в то не верит, и об ином думает, пустым взглядом блуждая по мертвенно-бледному лицу сына, возомнившего себя к войне готовым. Тот дремлет больным, тревожным полусном раненого, и по больничным палатам клубится лилий бутонами крови железный запах. Трандуил, растравляя раны собственные, миру не видные, размышляет, что бы было, опоздай подмога на долю мгновения.       Что бы сталось с ним самим, его миром и пылающим старым огнем Дориата небосводом, умри его сын? Трандуил не желает думать о том, зная ответ — такое не забывается, но имеет свойство повторяться, если уж и решишь начать заново.       Быть может, ему не стоило искать себе новых звезд, и продолжать просто быть. Быть может, когда-нибудь да и разорвал бы терновник хрупкий бархат лилий. Быть может, границам стираться позволено лишь для смертных.       Трандуил поджимает губы, покорно принимая яд собственных мыслей, которым в слова быть обличенными никогда и не суждено. Леголас выглядит чуть больше мертвым, нежели живым, но отчего-то это успокаивает. Всем им стало бы проще, умри наконец проклятый могильный цветок, что, родившись на бесстрастном камне надгробья, воссиял до неправильности ярко.       Он знает, что желает своей лилии смерти, как знает, что, сколько бы не закрывай глаза и не щурься, цветок звездою не станет, даже обладая частью ее первородного света. Он знает, что...       Леголас с хриплым вздохом раскрывает глаза. Трандуил чувствует, как на миг замирает в груди сердце, и разом пропадают мысли.       Чудовищно долгое мгновение они в молчании смотрят друг на друга. Трандуил понимает, что предпочел бы вновь жить в тени чужого отчаянного сияния, нежели существовать в вечных сумерках. ***       Плачут, хмурятся небеса; на многие лиги вокруг не увидеть ничего окромя снега, искрящего равнодушным серебром морозов и колючими иголками хрусталя. Солнце прячется за пыльными, рваными тучами, и Трандуил жмурится, губы кусает — привычка старая, глупо ненавистная и тщетно презираемая.       Он неловко мнет в руках букет, в молчаливой растерянности взирая на каменное надгробье, затейливым кружевом трещинок да снежинок укрытое. Глаза привычно цепляются за чудную вязь букв, но разум слышать того не желает — тоже привычно.       Трандуил мрачно думает о том, что теперь уж предельно хорошо знает, что случается, когда гаснут все, до единой звезды, Луна да свет мира. Отгремела Битва Пяти Воинств, а сегодня люди в который раз отметят неравное равенство зимних дня и ночи.       Звезда его, под именем «Леголас», скрывающее имя другое, старинное и любимое, исчезла, но не погасла, лишь покидая одного его, а не этот мир. Трандуил думает, что, быть может, и к лучшему.       Лилии, пожрав ребра, нахлебавшись крови и изничтожив сердце, шелестят морозными узорами и мстительным довольством; от изгороди терновой остался лишь прах, со звездным пеплом перемешанный.       Леголас ушел, скрываясь в лабиринтах этого мира, а Трандуил, рассеянно бросив на прощание, что мать любила его больше жизни, думал лишь о том, что его могильному цветку лучше бы никогда не узнать, что звездою он был не рожден, а создан.