Молчание льда
26 июля 2021 г., 20:33
Матушка, слабо улыбаясь, рассказывает ей о звездах и о мире, о судьбе и случае, о лжи и правде... И о справедливости, — то, быть может, единственное, что и в самом деле запоминается. Быть может, лишь из-за того, что это — первая сказка, в которой ей разочароваться суждено.
Ее называют «Тиулиндэ», ибо имеют глупость продолжать надеяться на весны и конец бесконечных, горящих черными кострами зим. Отец гладит ее по голове, неумело плетет венок из увядших подснежников, да поет старую колыбельную о ласточках, синем небе и свободе.
Тиулиндэ поет и смеется с ним вместе. Смеется до того громко и счастливо, что обоим сквозь улыбки дурно становится, ведь по весне их маленькая Куэ обрела свободу вечную в синих небесах, — так сказала Тиулиндэ матушка, прижимая белоснежный платок ко рту. Та весна выдалась морозной и равнодушной, а солнце — блеклым и насмешливым.
Матушка не рассказывает больше о справедливости, но шепчет о надежде и Валар воле; отец, в последний раз потрепав ее по волосам, уходит на заре, облаченный в ледяную сталь военного доспеха. Теперь уж сам мир поет ей песни, ведь маленькая Куэ, так и не научившись толком говорить, научила Тиулиндэ, как правильно слушать.
Песни те странные и тревожные, на отцовские непохожие: все о тьме, войне и горе. На языке они горчат льдом, первоцветами и тающим воском свечей их, как говорят, судьбы, пусть Тиулиндэ верит лишь в случай.
А вскоре их маленький, холодный, но родной мир, что носит имя «огражденное королевство», пусть границ ему и во век не отыскать, — так думала Тиулиндэ, мечтая тайком о том, чтобы так все и оставалось, — настигает оттепель, что вдруг оказывается пожаром. Огонь тот сжигает и ломает, шипит и бьется, оставляя за собою черные шрамы и землю мертвую.
Тиулиндэ кричит и молится, плачет и кусает губы — огонь пожирает их дом и уносит мать. Огонь сжигая ее саму, в пепел обращая юные, едва взросшие ландыши и первоцветы на ее душе. Тиулиндэ теперь знает: жизнь стоит слишком многое и сама она свою жизнь потеряла в горьком, ядовитом пламени.
Незнакомый мальчишка хватает ее за руку, силой вытягивая из огня. Мгновение они лишь глядят друг на друга. Мальчишка взъерошенный, грязный, весь в крови и копоти, а взгляд у него — испуганный, черный, потерянный. Он неловко улыбается ей, как когда-то улыбался отец, только лишь для того, чтобы скрыть за светлой улыбкой что-то темное.
— Все будет хорошо, — говорит он, повторяя чужие слова. На лице его бушуют черные, рваные тени, а губа прокушена — Тиулиндэ знакомо это выражение лица.
— Тиулиндэ, — произносит она, потому что улыбнуться на этот сил в себе не находит. То был первый раз, когда Трандуил услышал ее голос. То был последний раз, когда она нашла в себе силы заговорить. Улыбаться так, будто все в порядке, она научилась позже.
Мальчишка, имя которого она узнает позже, — его зовут «Трандуил», а Тиулиндэ думает, что матушка в своих сказках о судьбе и вере, быть может, была права, — тянет ее за руку, до боли сжимая запястье, с той отчаянной решимостью, что она понимает — то ему самому нужнее. Тиулиндэ подчиняется, отчего-то понимая: в огне они оба оставили чуть больше, чем сердце и жизни отблеск.
Спустя долгие мгновения ее Трандуила, — теперь уж черед Тиулиндэ кусать губы и сжимать его запястья, больше всего на свете этом, боясь потерять и его, — лихорадочно трясут за плечи и обнимают до хруста ребер. Трандуил шепчет «ada», а Тиулиндэ повторяет материнские молитвы о судьбе и справедливости, пусть и давно в те не верит.
Тот, чье имя на языке змеится серебром, каленым железом да дубовым соком, и кому судьбою суждено стать им королем, улыбается устало, треплет ее по волосам, и уводит Трандуила, морщась и странно моргая. Тиулиндэ зажимает рот ладонями, давя крик и плач, ведь своей судьбы и дороги домой она не знает.
А после мир с треском обрушивается, она кусает губы, теряясь в привкусе крови и дыма, и идет вперед, мечтая о синем небе и надеясь на случай. Она вспоминает об отце и матери, о Трандуиле и его усталом отце, о звездах и трескучих зимах. Матушка говорила, что взрослые знают лучше, что взрослых нужно слушаться и что они непременно помогут.
И потому она бредет вслед за нестройной колонной, впереди которой — излишне прямая спина Трандуилова отца, а позади — огненное кладбище. Тиулиндэ знает: она — неплодородная почва, а жизнь на пути их не встретится вовсе.
Их новый мир строится посреди леса, но на рассказах иных, доселе незнакомых: о мести и власти, равнодушии и наблюдении. Неизменной остается лишь сказка о синем небе и свободе, но Тиулиндэ только гадает, как скоро рухнет и она.
Петь Тиулиндэ теперь не может — не умеет. Слова уходят и теряются, растворяясь, точно кровь в воде. Ее не слушают; ее не слышат. Говорить она не пытается — кричит, зовет на осанвэ, пусть кругом все излишне обуглены и мертвы, чтобы прислушаться. Никто не пытается услышать, пусть говорить она желает больше всего на свете, ныне того не умея.
А после взъерошенный мальчишка, ставший чуть старше, хватает ее за запястье, тянет в темные чащи и по-прежнему отчаянно сверкает глазами, — наконец она различает их истинный цвет: светлый, словно первый лед, и холодный, как и это солнце; и яркий, до безумства яркий... Мгновение они в молчании глядят друг на друга. Тиулиндэ по привычке кусает губы; Трандуил, то завидев, морщится и прячет глаза — тяжелый венца вес способен отучить от многих привычек.
И вновь она зовет, толком ни на что не надеясь; но он слышит.
«Не уходи», — говорит она.
«Расскажи мне», — просит он.
Их свадьба гремит по весне, а Тиулиндэ ненавидит белое, в тайне любя синий и голубой, точно лед. Ее слушают и слышат, — теперь оттого что должно; к ней прислушиваются — оттого что любит и привык.
У Трандуилова отца голос звенит осенними морозами, а в глазах — прежнее клеймо усталости; слушать он умеет, но слышать не желает — по-старому морщится и моргает, глаза отводя. Трандуилова отца зовут королем, но ей позволено шептать ему «adar».
Тиулиндэ вновь верит в справедливость и добро, а еще втихомолку плачет: она — неплодородная почва, давно выжженная и мертвая, что жизни ни дать, ни удержать не способна. Ныне на душе прорастает лишь один цветок — астра, коей имя «Трандуил», а чья судьба — вечность, звезды и печали.
Она — неплодородная почва, теней жизни в которой хватит лишь на один, чахнущий и чрезмерно упрямый цветок. Тиулиндэ улыбается сквозь слезы, ведь своему новорожденному сыну она старую колыбельную о ласточках, синем небе и свободе спеть не может.
Звенит огнем и сталью война; Трандуил облачается в звездами и морозами посеребреную сталь доспехов, но уйти ему она не позволяет, по привычке хватаясь за запястье. Мгновение они лишь глядят друг на друга.
Губы Трандуила горчат ледяным отчаянием, восковым смирением и золотом королевского долга. Горчат прахом, пеплом и грядущем — Тиулиндэ помнит.
«Прошу...», — решает она.
«Нет», — умоляет он.
«Прости, — ее сделан выбор. — Я люблю тебя».
В ответ она получает молчание. Трандуил впервые закрывается от нее.
Она — неплодородная почва, клочков жизни в которой хватит лишь на один цветок. Тиулиндэ свою судьбу знает: сгореть ей было суждено в тот самый день. Она знает: Трандуил верит лишь в случай, и только потому цветет буйным цветом астра.
Ледяная сталь впервые охватывает ее. Теперь змеятся не слова — кровь, а кричат — не мысли.
Тиулиндэ взлетает, ведь ласточки всегда возвращаются в дом истинный. Одно мгновение Тиулиндэ верит в сказку о синем небе, о ласточках, и о свободе. А после все заканчивается.
