Нарциссы

Таким детектива Рида ещë не видел никто. Озлобленным — да. Нервным — легко. Ругающимся, ударяющим очередного не слишком удачливого сотрудника куда-то под рëбра с размаху — вообще не вопрос. Но напуганным и одновременно чем-то окрылëнным — нет. Никогда. Он часто сбегал под предлогом покурить, хотя не слишком это дело любил, уворачивался от вопросов, прямых или намекающих, много времени проводил в туалете — словом, старался как можно реже попадаться на глаза и как можно сильнее закрывать одеждой всë своë тело. Коллеги думали, что у Рида острая пневмония или туберкулëз. Немногочисленные друзья — что он лишь затеял где-то очередную драку и получил травму, а потому старались как-то убедить посетить врача. Начальство надеялось, что опытный и ценный, хоть и проблемный, детектив не будет брать больничный. А у Гэвина в сердце распускались цветы. Обвивали рëбра стеблями, переплетались между собой, пускали корни в лëгких, ноющей болью проклëвывались наружу из артерии на шее, венах на руках, перекрывали собой всë, до чего только могли дотянуться. Распускались, отцветали, и их сухие сероватые лепестки застревали в горле, выходя вместе с кашлем и кровью. Это были белые нарциссы. И Гэвину не потребовалось много времени, чтобы узнать их значение. Сын нимфы Лаврионы и речного бога Кефиса, гордый Нарцисс считал достойным бесконечной любви лишь себя. После того, как нимфа Эхо умерла, будучи отверженной, Немезида в наказание заставила юношу влюбиться в своë отражение в воде. Нарцисс не имел сил оторваться от такого манящего образа, расплывшегося на водной глади, и умер от истощения у берега водоëма, превратившись в красивейший цветок, склонëнный к своему отражению. Нарцисс — символ смерти и хладнокровия. Но как может быть хладнокровен тот, кто и крови-то не имел? Гэвин проклинал себя за то, в кого был влюблëн. Проклинал то, что позволил себе это чувствовать, проклинал, в кровь разбивал кулаки о стены в порыве отчаяния, а после падал в обжигающие, такие желанные, смертельно опасные и спасительные одновременно объятия. — Я люблю тебя, — шепчут ему на ухо, пылающее, как и всë лицо. И Гэвин отрицательно мотает головой, сильнее зарываясь в крепкое плечо, покрытое чуть колючей тканью старого свитера. — Ложь. И снова задыхается от кашля. И снова хватается за то место, где раньше можно было почувствовать биение сердца, а сейчас на горящей жгучим пламенем коже распускается очередной бутон. Цветок упирается в плотную ткань футболки, которую детектив мог позволить себе носить только дома по ночам, и Гэвин рваным движением скидывает еë с себя. И это так чертовски больно, что сил уже просто не остаëтся. Ричард смотрит на него глазами, наполненными до краëв обожанием и болью. Смотрит и думает, что проще было заставить Гэвина его ненавидеть. Он садится на колени рядом с ним, свернувшимся калачиком на холодном полу, и медленно гладит по чуть волнистым отросшим волосам. Гэвин знает, что Ричард его любит. И от этого ещë больнее. От этого все эти цветы кажутся такими уродливыми и неправильными, что он каждый раз состригает их, хотя это то же самое, что отрезать себе конечность, ведь нарциссы — это его часть. А Ричард любил его по-настоящему. Любил так, как никто другой не умел: до мурашек, до потери пульса, до сбоя всех систем и вечно красного диода, до дрожи в руках и горьких слëз. Гэвин много плакал. От безысходности, скорее всего, и от обиды. В департаменте его опухшее лицо и красноватые глаза списывали на невесть кем придуманную алкогольную зависимость, но пытаться объяснить хоть что-то этим людям было точно так же бесполезно, как согласиться с ними, потому что они скорее поверят в то, что здоровый человек вдруг пристрастился к выпивке, чем в то, что сам Гэвин Рид был влюблëн. Ещë и в андроида. Чувствуя, что начинает улыбаться при виде Ричарда, Гэвин несколько дней умолял Фаулера сменить напарника, выдумывая самые разные небылицы про то, как им вместе не работается, хотя работалось, конечно, не так плохо. Ричард не был назойливым, навязчивым и упрямым, как Коннор — наоборот, он прислушивался, искал компромиссы и даже ничего не сказал, когда Гэвин «курил» по двадцать раз на дню и при этом продолжал пахнуть облепиховым шампунем и городскими улицами. И когда он кашлял в платок, на котором выступали багровые пятна. И когда падал без сознания, потому что не спал и не ел несколько суток из-за боли и першения в горле. Ричард ничего не сказал. Только очень много думал, как бы сказать своë «люблю» так, чтобы оно значило ровно то, что он хотел в него вложить. И в итоге ошарашенный Гэвин стоял на пороге собственного дома, не имея ни малейшего понятия, что ему сказать после того, как напарник, которого начальник так и не сменил, разбудил его посреди ночи стуком в дверь, больше похожим на грохот, и выпалил «я люблю тебя», не успел он даже спросить, что за нечистая привела Ричарда сюда. Наскоро накинутая куртка скрывала истерзанные запястья, но свежие рваные раны на шее выдавали Гэвина с головой. Ричард любит его. Но цветы продолжают раздирать кожу, заменять сосуды своими стеблями, душить и медленно спускать Гэвина всë ниже — только не к отражению в воде, а к яме, которую он сам себе выкопал. Алюминиевой ложкой, по ощущениям. Цветам всë равно. И болезни его тоже всë равно. Андроиды — даже девианты — едва ли умели любить по-человечески. Их кровь не вскипала, сердце не заходилось в бешеном беспорядочном ритме, потому что ни крови, не сердца у них не было. Ричард на это не рассчитывал. Конечно, он догадался, что у Гэвина не туберкулëз и не обострение хронической пневмонии, но откуда он мог знать, что эти цветы — это о нëм? Ханахаки существует слишком долго, чтобы сбой в системе андроида считался любовью. И нарциссы продолжали расти, заполняя собой всë больший процент человеческого тела. Нарциссы — символ хладнокровия. Нарциссы — символ любви машины. Нарциссы — символ личной боли Гэвина, следующей за ним по пятам, и символ его смерти.