***
14 августа 2021 г., 17:30
1890 год. Герцогство Мэннхин.
Кэмилл отодвигает занавесь, чтобы посмотреть в окно экипажа. Его подбрасывает на неровной дороге — из дома они едут сокращенным путем, через поселки, поля и леса. Небо окрашивается в теплые вечерние тона — в такие же, как цвет его бального наряда.
С приходом темноты в герцогском поместье начнется самый грандиозный в этом сезоне бал.
Он подтягивает перчатки, ощущая их шелковистую ткань пальцами. Кэмилл переводит взгляд на сидящего напротив брата. Чуть дальше сидит отец, хмурящий кустистые брови, наползающие тенью на глаза. Его пронзающий взгляд действует, как холодный дождь: возвращает в реальность. Папа сидит рядом с Кэмиллом, то и дело поправляя цветы в его волосах и приговаривая без конца и края «веди себя, как подобает, это твой дебют».
Кэмилл не волнуется. Ему и вовсе хочется, чтобы этот вечер поскорее закончился. Тогда он сможет вернуться домой и продолжить заниматься музыкой. Да, наверно, он неправильный омега: другие с радостным благоговением ожидают дебюта в высший свет, где они смогут встретить достойную партию. Кэмилл же не стремится искать мужа. Напротив, он собирается отказывать всем, с кем родители будут его сводить и знакомить.
Если он в свои шестнадцать вступит в брак, его мечте о карьере композитора не быть явью. Да впрочем, она и так всего-то мечта…
Он омега. Для омеги в их обществе отведена роль — стать чьим-то супругом и папой для будущих чьих-то детей. Забота о муже, доме, рукоделие, воспитание наследников, выход в свет для занудных встреч — вот оно, будущее, которое его ждет.
Кэмилла все чаще коробит мысль о том, что он родился омегой. Будь он альфой или бетой, у него была бы свобода стать кем угодно. Да хоть мореплавателем или ученым — но он омега из благородной дворянской семьи. Семьи, которая известна в кругах аристократии своей безупречностью.
Естественно, что родные ожидают от него блестящего дебюта. Не менее блестящего, чем честь и слава их рода.
…И вот он — роскошный дворец, большое здание в вытянутых три этажа с арочными окнами. Все блестит и переливается сотнями тысяч огней. Звуки, голоса, тонкая музыка — все это переплетается в единую мелодию. К ней добавляется едва уловимый шелест ветра в парковых деревьях и сверчки, но их отголоски гаснут на фоне звучания празднества.
Кэмилл направляется вместе с семьей ко входу. Он рассматривает местность, людей, улавливает их запахи, звучание голосов и смех. Ему начинает нравиться это торжество. Одно портит впечатление — вскоре ему придется изображать холодность и незаинтересованность. Притворствовать.
Как и ожидалось, родители знакомят его то с одним, то с другим альфой. С каждым Кэмиллу приходится говорить.
В особняке самого герцога красиво: зал украшен цветами, предметами из драгоценных металлов, огромные люстры под потолком сверкают хрусталем. Гости одеты в лучшие свои наряды. Омеги увешаны семейными украшениями — именно они демонстрируют богатство родов, к которым принадлежат. Кэмиллу тоже пришлось надеть папины изумруды, в тон цвету глаз. В золотистых волосах помимо цветов вплетены нити с мелкой россыпью таких же зеленых камушков. Папенька и слуги, которые старались над его образом с раннего утра, сделали все возможное, чтобы презентовать Кэмилла в лучшем виде.
Он, едва дыша в тесно зажатом корсете, отходит подальше от толпы и танцующих пар. Из-за большого количества людей и тысячи свеч, освещающих зал, тут душно. Кэмилл отвлекается на игру оркестра, наблюдая за их слаженными действиями. Их музыка многогранна. Она — чарует. Он так сильно погружается в мелодию, что на мгновение сливается с ее потоком и выпадает из реального мира. Расслабляется. А зря…
— Прелестный таэ Кэмилл из рода Дойс, — перед ним возникает малознакомый альфа с пушистой копной волос на голове, не зачесанных и не завязанных лентой, как у других джентльменов. — Имею честь напомнить, я Уил Болдер, — альфа так размахивает рукой, что задевает поднос с бокалами в руках мимо идущего слуги. Несколько бокалов со звоном падают вниз. Стоящие неподалеку гости оборачиваются.
— Не желаете ли танцевать? — невозмутимо улыбается Уил.
— Боюсь, с вашей неуклюжестью я рискую остаться с раздавленными туфлями, — Кэмилл прячет усмешку за веером, изображая максимум незаинтересованности.
— Могу заверить вас, вашим туфлям ничего не угрожает.
«А от него не так-то просто избавиться», — мысленно возводит глаза к потолку Кэмилл. Оркестр начинает играть другую мелодию — известный вальс. На месте для танцев собираются новые пары. Мелодия чарует с первых аккордов. Разные инструменты переплетаются в едином ритме вальса.
— Прошу вас, — Уил протягивает руку в жесте приглашения на танец.
— Ах, извольте, — Кэмилл резко сворачивает веер, что по жестам значит крайнее нежелание продолжать разговор. — Меня ждет папенька. Кажется, я ему жизненно необходим.
Он сбегает, едва не задев прислугу, собирающую осколки от разбитых чудаковатым альфой бокалов.
До конца вечера он избегает потенциальных кандидатов в мужья.
***
А на следующее утро вся их семья застывает у окон в ожидании приезда в гости множества претендентов на ухаживания за дебютировавшим омегой. Но их нет. Ни утром, ни в обед, ни под вечер. Ни один джентльмен не пожаловал с цветами и подарками: и Кэмилла это неимоверно радует. У него получилось! Однако у папы другое мнение… — Как вы могли так поступить?.. Вы мой единственный сын-омега! Ни одного! Ни одного альфы не явилось за целый день! К соседям вон подъехала десятая карета за полчаса, а их омежка на выданье весьма несмышленый и полноват. Пусть и кокетливый… Что вы говорили им, что они усомнились в вашей благопристойности? Неужто дерзили? Альфы терпеть не могут омег с крутым нравом! — Вы сами ранее давали мне право выбирать, кто из альф мне больше по душе. На балу не нашлось ни одного достойного претендента, дорогой папенька, — как по заученному тексту, говорит Кэмилл. — Но с такими темпами вы рискуете остаться без пары в этом сезоне! Вы же понимаете, что в нашем положении мы не в праве отказаться от предложения богатого претендента на вашу руку, — папа едва ли не падает в обморок, прикрываясь веером и закатывая глаза. Его подхватывает прислуга. — Будем ожидать следующего сезона, — он невозмутимо пожимает плечами. — Вам так уж и не терпится меня продать, чтобы выбраться из долговой ямы? — Молодость быстротечна! Через два-три года вы будете слыть старым, и ни один благородный альфа… — Да-да, знаю, — Кэмилл улыбается. — Прошу прощения, папенька, — он, как окрыленный, вылетает из комнаты и спускается по ступенькам в холл на первый этаж. Вдогонку ему звучит грозное: «Я прикажу сжечь ваш проклятый рояль!» Но ему все равно на пустые угрозы. Кэмилл, поправляя складки на рукавах, осматривает холл. Вазы, предназначенные для цветов, которыми должны были засыпать его поклонники, пусты. Зато в свете заходящего солнца, пробивающегося сквозь окна, его рояль выглядит особо притягательным. Кэмилл идет к инструменту. Свет падает вытянутыми прямоугольниками на пол, задевает край черного рояля, отражаясь на его крепко натянутых струнах блеском. Поистине прекрасная картина. Кэмилл открывает крышку. Он снимает перчатки, проводя оголенными пальцами по гладкой поверхности клавиш. Скользко. И холодит. Это действие навевает воспоминания из детства… Его страсть к музыке началась со знакомства с инструментом. Ему было всего шесть, когда в их особняк привезли черного лакированного «монстра» на трех ножках с разинутой пастью в виде подпертой крышки и со струнами вместо зубов. И имя у него было чудаковатое — рояль. Когда Кэмилл впервые приблизился к «монстру», его глаза были на уровне бело-черных рядов клавиш. Не выше. Он не помнит, какая сила толкнула его прикоснуться — но он это сделал. Нажал пальчиком на вмиг просевшую вниз клавишу. И испугался. Звук. Тот первый звук навсегда засел в памяти — так звучит любовь. Правда, вскоре Кэмиллу запретили подходить к инструменту. И не просто так — он ведь приносил с кухни небольшую лавку, вылезал на нее и нажимал на клавиши днем и ночью. Это было для него чудом. Он проводил от самых тяжелых и низких звуков до высоких, напоминающих писк птенцов в гнезде под крышей. У каждой клавиши — свое звучание. Чуть погодя Кэмилл обнаружил, что если нажать одновременно два или три — получится новый звук. Глубже, насыщеннее, разнообразней. Он начал искать комбинации на слух, но не понимал, что его «гениальные» мелодии звучат крайне дисгармонично для остальных обитателей дома. Потому Кэмиллу и запретили трогать инструмент, закрывая клавиши тяжелой для него, ребенка, крышкой. Он обижался, но поделать ничего не мог. Приходилось лишь издалека слушать, как папа сидит около рояля на стуле, и представлять себя на его месте. В моменты, когда начинал звучать голос этого странного трехногого зверя, Кэмилл замирал. Он вслушивался, запоминал каждый звук, очаровывался без меры. Для него не было чуда удивительней, чем мелодия, разливающаяся по дому и саду созвучием нот. Тогда он не знал, что это не сам зверь поет — а человек на нем играет. Кэмилл понял это, когда ему удалось взобраться на стул с ногами и нависнуть над заветными бело-черными рядами. Он начал нажимать и обнаружил, что некоторые звуки совпадали со звуками мелодии, которая играла, когда папа садился за рояль. И он начал ее воспроизводить. Когда удивленные без меры родители увидели это, они тот час же наняли для Кэмилла хорошего учителя музицирования. Благо, в те далекие времена они могли себе это позволить: годы были урожайными и богатыми на прибыль… Кэмиллу никакая наука не давалась так хорошо и охотно, как музыка. Он играл, играл, играл — все свободное время, которое его братья развлекались в саду, он музицировал. И с тех пор ничего не изменилось. Разве то, что Кэмилл вырос, и теперь он может играть хоть с закрытыми глазами. Ни одна вещь в этом мире не радует его больше, чем возможность сесть за инструмент, стряхнуть пыль с черной поверхности и пустить пальцы в пляс. Тот же час из-под подушечек срывается дивной красоты музыка. Она заполняет пространство, пронизывает тело, забивается в поры кожи и проникает в легкие вместе с воздухом. Грудь переполняется, расширяется — вот-вот треснет — но нет… Кэмилл выдыхает и вдыхает снова. И вместе с ним дышит его инструмент. …Он безудержно улыбается. Отодвигает стул, чтобы присесть и сыграть одну из хорошо заученных сложных мелодий, но внезапно его зовут по имени. — Благородный таэ Кэмилл, к вам пожаловал господин Уил Болдер, — прокашлявшись, оглашает дворецкий. От неожиданности Кэмилл едва не упускает крышку, закрывающую клавиши, себе на руки. Он нервно сглатывает. Только этого и не хватало!.. Он смутно выделяет из сотни альф одного чудаковатого, с небрежно растрепанными волосами и горящим энтузиазмом взглядом. Того самого, который опрокинул поднос с бокалами. Кэмилл прослеживает глазами уходящего дворецкого и замечает наверху лестницы на второй этаж довольного папу. «Если Уил в прошлый раз не догадался, что он мне безразличен, то в этот раз я сумею ему доказать это более наглядным примером», — начинает злиться Кэмилл. Настроенный решительно, он кивает сам себе же и идет навстречу гостю. Уил Болдер выглядит таким же чудаковатым, каким и запомнился. Альфа широко улыбается, демонстрируя ровные зубы с заостренными альфьими клыками. В уголках губ ямочки. Если не обращать внимание на сам факт его пребывания в этом доме, то этот человек довольно приятный на вид. В руках у Уила неизменная атрибуция пристойного поклонника: корзинка с цветами и подарок. Сам альфа продолжает улыбаться. Его густые брови изгибаются вверх, придавая его лицу еще больше оттенков радости. Кэмилл прячет недовольство за приветливой улыбкой и приседает в реверансе. Ему приходится принять цветы и коробку. — Приветствую вас, прелестный таэ, — произносит мягким тоном Уил. И смотрит, смотрит своими большими, как для альфы, карими глазами: выколоть бы ему их, чтобы не рассматривал… — Прошу, ни к чему формальности, — кивает Кэмилл. Он передает цветы слуге. Золотистые локоны выбиваются из прически, и их приходится раз за разом поправлять. — Проходите. Прислуга подаст нам чай. У него нет другого выбора, кроме как вести себя любезно. Но при этом Кэмилл старается придать образу холодность и безразличие. Он не кокетничает, не показывает никаких жестов внимания с помощью веера, даже смотрит — и то мимо. Притворяется, будто он тут один. Но Уил прокашливается и тем самым напоминает о своем присутствии. — Имею дерзость попросить вас открыть подарок, — альфа кивает на коробку. Кэмилл отодвигает крышку и удивляется. — Это лучшая бумага во всем герцогстве Мэннхин. И качественные чернила. А это перо я сделал сам… До меня дошли слухи, что вы прекрасно музицируете и сам престарелый герцог Мэнх с упоением слушал ваши мелодии, когда вы были совсем юны. Возможно, вы бы желали записать несколько из них, эта бумага как раз для этого подходит. Кэмилл теряется от неожиданных слов. Откуда Уил узнал, что ему не хватает именно такой бумаги? Из-за плохого состояния дел, которые ведет отец, их семья переживает не лучшие времена. Им едва ли достает средств на то, чтобы вести активную светскую жизнь. Лишних денег нет: все уходит на наряды и украшения для Кэмилла, которого родители планируют выдать за богатого представителя аристократии, и тем самым поправить собственное положение. С одной стороны, Кэмилл понимает, что его в любом случае настигнет эта участь, но с другой… хотелось бы большей свободы выбора. Он не хочет мучиться в браке с отвратительным ему, но богатым альфой. — Прошу прощения, — напоминает о себе Уил. — Ах, простите мне мою паузу, я излишне сражен вашим подарком, — находится Кэмилл. На губах расцветает искренняя улыбка. Он вмиг меняет мнение об Уиле на противоположное. Жаль только, что род Болдер не богат… — Мне приятно видеть вашу радость, — альфа легким жестом подцепляет его руку. Кэмилл запоздало вспоминает, что забыл надеть перчатки — те так и свисают с крышки рояля. Поэтому он избегает этого прикосновения, убирая руку обратно вниз. — Вы, верно, не помните меня? — Что, простите? — В позапрошлом году на конной прогулке верхом вы упали с лошади и подвернули ногу, а я довез вас обратно. Начиналась гроза, и в нас едва не попала молния. — Верно, припоминаю, — кивает Кэмилл. На самом деле, он смутно помнит лицо того человека, который спас его и вернул родным. Тогда ему было так больно из-за свернутой лодыжки, что ни о чем другом он не мог и думать. А теперь судьба снова свела его со «спасителем», и им оказался довольно молодой альфа. — Буду честным, вы мне приглянулись в тот раз, но вы были слишком молоды, чтобы я мог попросить у вашего отца разрешения ухаживать за вами… Потом я замечал вас на городских ярмарках и в магазинах. Жаль, вы были в обществе вашего папеньки, который испепелял меня одним лишь взглядом, — Уил говорит это, а Кэмилл чувствует, как ладони становятся скользкими, а сердце почему-то стучит чаще привычного. — Прошу прощения, я смутил вас. Понимаю, я не лучшая партия по мнению вашей семьи. Учитывая то, что два прошлых года была засуха и этот тоже не обещает быть урожайным, материальное положение вашей семьи оставляет желать лучшего. Вам подыщут более выгодную партию, но знайте, я все равно не отказываюсь от чувств к вам. И не откажусь. Кэмилл отступает шаг назад и произносит: — Вы едва знаете меня, и в то же время заявляете о чувствах. У меня нет причин вам верить, и, тем более, принимать ваши ухаживания в дальнейшем. Как вы верно подметили, меня ждет более выгодный союз. Он разворачивается, чувствуя прилив крови к щекам. Из-за неопытности в подобных ситуациях, ему сложно совладать с собой. Особенно, учитывая факты, что этот альфа симпатичен ему внешне и он довольно проницателен, раз угадал с подарком. Но что бы там ни было, он вынужден отказать. И не ради «более выгодного брака» — а ради мечты стать кем-то большим, чем очередным подневольным омегой, обязанным служить мужу и рожать по ребенку каждый год. Только музыка имеет для него ценность. Она — его дыхание и вся его жизнь. Так будет всегда. — Вынужден отказаться от чая, но я приду завтра, — альфа подходит к дворецкому, подающему ему шляпу и верхнюю одежду. — Я намерен доказать вам серьезность моих слов. Уил исчезает за дверью, и вскоре слышится цокот подков его лошади. Уезжает. Кэмилл успокаивает неровное сердцебиение, сжимая руку в районе сердца. От чего-то ему волнительно. Так, как не было прежде с другими альфами. Странно… Уил Болдер приезжает на следующий день. Его не пропускают. Альфа стоит перед домом до самого вечера и смотрит в зашторенные окна комнаты Кэмилла. Еще через день ситуация повторяется. И снова. И еще. Спустя неделю Кэмилл окончательно привыкает видеть его на улице перед своими окнами. Он то и дело выглядывает в щель между шторами — это становится похожим на привычку. А после Кэмилл садится за рояль, приоткрыв перед этим окно, и играет, чтобы его поклоннику не было так скучно стоять под палящим солнцем. И если бы раздраженный такой картиной отец не прогнал Уила, тот бы, несомненно, приходил и дальше. Кэмиллу становится тоскливо без его присутствия перед домом. Для кого он будет играть? …На следующем балу у графов Кеннингстонов Кэмилл сразу же выискивает взглядом знакомый образ. Он замечает за собой, что стал зависим от мыслей о нем и от необходимости хоть изредка его видеть. Это беспокоит его, ведь прежде для Кэмилла в приоритете была лишь музыка. Но теперь… Теперь он усердно ищет в разномастной толпе Уила Болдера. И искренне расстраивается, когда не находит. Ему снова приходится оказывать то одному, то второму кандидату. Кэмиллу не приходится притворствовать — с недавних пор он в самом деле не желает смотреть на других альф. И вот, в самый неожиданный момент, искомый сам его находит. — Не желаете ли потанцевать? — улыбчивый Уил протягивает руку, обтянутую белой перчаткой. В этом костюме с молочной рубашкой с жабо альфа выглядит более привлекательно. Правда, волосы все так же торчат, легкие и пушистые на вид. — Мне дурно, — скрывая радость за веером, отвечает Кэмилл, намекая тем самым отойти в безлюдное место. Альфа подцепляет его под локоть и уводит подальше от посторонних глаз, в парк перед домом. Свежий воздух остужает разгоряченную в душном зале кожу. Тут, в тусклом лунном освещении Кэмилл рассматривает его лицо и впервые вдыхает на полную грудь альфий запах. Специфичный, с остринкой, но тем не менее, притягивающий. Уил тоже на него смотрит. Неотрывно. Эту магию между ними подкрепляет музыка щебета птиц и веяние ветра. Волшебство. И даже звезды над головой неспособны затмить сияние глаз напротив. Кэмилл прислушивается и ему кажется, что он слышит мелодию его сердца — слегка ускоренную и гулкую. Эти звуки переплетаются со звуками бала, и вместе они создают уникальное и неповторимое звучание. Или повторимое?.. Кэмилл смотрит на альфу и слышит музыку. Острое желание поскорее ее воспроизвести и записать распирает грудную клетку. Под нее хочется танцевать, веселиться, парить — и пусть, она звучит только в его голове. Он открывает рот, чтобы выразить в словах то, насколько он воодушевлен и рад видеть Уила, но альфа его опережает: — Я вынужден вас покинуть. Повисает минутная тишина. Все воодушевление мгновенно испаряется. Покинуть?.. — Вы ведь слышали о назревающей войне? — продолжает Уил. — Завтра я отбываю в столицу и войду в ряды войска. Если у меня все получится, то я заслужу более высокое звание, и тогда ваш отец точно даст согласие на ухаживания за вами. — Но вы можете умереть, — ужасается Кэмилл, сдерживая себя, чтобы не схватиться за альфу руками и тем самым удержать его рядом с собой. — То, что вас задевает факт моей возможной гибели, уже придает мне сил, — мягко улыбается альфа. — Вы… будете меня ждать? Прошу вас, вы только дождитесь, и я сделаю все, что угодно, лишь бы вы были счастливы. Даже если не со мной. — Я буду ждать, — Кэмилл сам хватает его за руку и прислоняет к своей груди, передавая ему импульсами собственное сердцебиение. Дыхание сбивается. — Я дождусь, — обещает он и вовремя отпускает теплую руку, услышав шаги. — Вот вы где, таэ Кэмилл! — это его гувернер. — Прошу же, вам нельзя находиться наедине с альфой без моего сопровождения… если бы это кто-то увидел, ваша репутация была бы безнадежно испорчена! Кэмилл едва заметно усмехается и на прощание кивает Уилу. Он запоминает его образ, залитый светом полной луны. И запоминает музыку. Она продолжает звучать в его голове, перебивая звуки бального оркестра, гул голосов и стук бокалов с шампанским. Весь оставшийся вечер Кэмилл думает об Уиле. …А вернувшись домой, в родное поместье виконтов Дойс, он садится за инструмент. Стряхивает невидимые пылинки с клавиш и наблюдает за тем, как они парят в свете луны, льющемся из окон ему на колени. Он касается пальцами поверхности, нажимает, подбирая тональность. И мгновенно находит нужную. Мелодия складывается звук за звуком. Она вылетает из-под пальцев, словно является отдельным живым существом, словно это она существует сама по себе и лишь позволяет себя озвучить, а не создать. Она захватывает все его естество. Кэмилл упивается каждым отголоском, он наслаждается так сильно, что сливается в единый поток — его руки движутся независимо от сознания. Он будто всегда ее знал, но только после встречи с Уилом смог прочувствовать в полной мере. Так звучит сам Уил. Его дыхание, сердцебиение, голос. Душа. Он познал его через звуки. Это все прекрасно. До такой степени, что Кэмилл не сдерживает слез. Они капают вниз, на клавиши, пальцы, стекают в тонкие щели-промежутки. «Пожалуйста, выживи», — немой зов. — «Живи, пожалуйста, просто будь». Последние аккорды разносятся эхом по темному дому. Они затихают вместе со слезами. В дверях — папа со свечой в руках. — Идите спать, — слышится его тихий голос. — Расшумелись посреди ночи… Неслыханная дерзость! В следующий раз я точно сожгу рояль, а лучше продам, они нынче стоят баснословные деньги… Папа продолжает причитать. Но на то он и родитель, чтобы поучать и направлять в нужное русло. Жаль только, что папенька не понимает, что выбранное им русло не устраивает его сына. Кэмилл не желает плыть по течению. Да, он всего лишь омега, но кроме этого он еще и человек — а это значит, что и у него есть право мечтать и воплощать мечту. Этим он и займется в то время, пока закончится война и «кое-кто» вернется, чтобы сделать его счастье полноценным.***
1892 год. Герцогство Мэннхин. Два года без виконта Уила Болдера тянутся, как вечность. Единственное, что спасает от мыслей, что в любую минуту альфа может умереть, — это музицирование. Кэмилл сидит за инструментом, наигрывая печальный мотив и записывая ноты. Его музыка полна тоски от разлуки, и тоска эта тесно переплетена с вкраплениями надежды, что милый сердцу человек вернется. Кэмилл так увлекается своим занятием, что когда выныривает из потока, удивляется исписанному листу. Внезапно он слышит это. Мелодия словно шевелится на бумаге, слетает с ровных линий нарисованными нотам, ударяет по клавишам, поет. Она дышит. И он дышит с нею в такт. Кэмилл прижимает к себе листы, он снова окрылен. Ему наконец удалось это!.. Именно ее он искал долгие месяцы — и наконец сложил! Осталось добиться права выступления на сцене на одном из композиторских съездов — и тогда-то мир узнает о нем — Кэмилле Дойс, первом в мире композиторе-омеге. — …И не вздумайте! — раздается голос папы по гостиной, подобно грому. — Вы умело избегаете брака больше двух лет, но я не позволю вам потерять репутацию подобным образом! Музыка — не для вас. Вы не можете ее создавать! Вы — омега! Кэмилл давно не спорит, потому что знает — это бесполезно. Он попросту отмахивается от папы, как от надоедливого жука, то и дело норовящего сесть на голову посреди поля. Он вспоминает о не отправленном письме. Все это долгое время он ведет с Уилом переписку. Да, с письмами сложно на фронте. Они зачастую или не доходят, или приходят с опозданием. Но — приходят! Кэмилл собирает листы с нотами в одну стопку, забирает и уходит в свою комнату. В ней, как всегда, царит полумрак. Дневной свет едва-едва пробивается сквозь узорчатые занавеси, кровать у самого окна небрежно помята: совсем недавно он на ней лежал и перечитывал письма от Уила, хранящие в себе его запах. Он достает с письменного стола свежее письмо. Прислоняет к лицу и вдыхает аромат недавно высохших чернил. Щурится. Как и обещал, он ждет. Кэмилл, как может, оттягивает с обязательным для него браком. Прошедшие два года выдались сухими. Земля изнемогает настолько, что покрылась трещинами. Гибнет скот и урожай. К тому же, идет война, которая истощает страну куда больше засухи, и пусть, военные действия ведутся далеко-далеко от границ… Это все стало причиной еще большего усугубления благосостояния их рода. Отцу пришлось продать часть владений, и это решение далось ему тяжело: его здоровье подорвано. Умом Кэмилл понимает, что должен помочь семье. Они надеются на его удачный брак — родители столько сил и средств вложили в его дебют и дальнейшие блистательные появления на балах и приемах, а он все воротит нос. Но упрямое сердце не желает и слова слышать о нарушении обещания, данного тогда Уилу — ждать. Если бы он не встретил его, то, вероятно, был бы к этому времени в браке по расчету. С одним из старых скучных альф, считающих омегу вещью, которой можно распоряжаться, как вздумается. О музицировании там и речи бы не шло. Занудные старики-дворяне терпеть не могут громких звуков! «Возвращайся поскорее», — Кэмилл смотрит в надежде на окно. Последнее письмо от Уила датировано двумя месяцами ранее. И это заставляет беспокоиться. Сердце не на месте — оно будто что-то чувствует, предрекает. Быть беде. Только какой — понять бы… …Долгожданное известие приходит в их герцогство вместе с долгожданным дождевыми тучами. Война закончилась, их армия возвращается с победой! Кэмилл радуется вместе со всеми, он выбегает на улицу, навстречу дождю, ловит первые холодные капли. Смеется в небо — а то хмурится и отвечает раскатами заливистого грома, мало похожего на смех. Кэмилл долго стоит под потоками дождя. Промокает насквозь, золотистые волосы липнут к лицу завитушками. Он поистине счастлив — Уил вернется! Они вместе будут праздновать другой, более желанный дебют Кэмилла, но не как омеги в высшем свете, а как композитора. Он представляет, как будет исполнять свои мелодии, а Уил из зала будет смотреть на него восхищенным взглядом и поддерживать. Мелодия разольется тысячами созвучий, она заполнит людские души, заставит почувствовать все то, что вкладывал в нее он сам. Веяние быстрого ветра, рост трав, потоки дождя и долгожданную встречу… Радость, благоговение, волнение и восторг. Эмоции. Кэмиллу нужно видеть, что его музыку любит кто-то кроме него. Ему необходимо ею поделиться. Открыть миру душу. Он стоит под дождем до тех пор, пока его не забирает старый дворецкий, накрыв плащом. Кэмилл не чувствует холода. Теперь все по другому. Война закончилась, Уил скоро вернется и Кэмилл сделает попытку исполнить мечту. Его жизнь наконец налаживается… Однако на следующее утро он чувствует недомогание. К вечеру поднимается жар. Первые мысли — простуда из-за холодного ливня после долгой засушливой погоды. Но вскоре начинают болеть уши, невыносимо болеть — и это порождает панику. В них шум, писк, слышимость понижается, все звуки — как сквозь толщу воды. Отец посылает слугу за врачом, но из-за непогоды на улице тот прибудет нескоро. Ему неспокойно. Хочется верить, что это состояние пройдет. Слышать звуки для него крайне важно. Звучание окружающего мира с самого рождения укутывало его уникальной мелодией, вдохновляло и радовало. Как это — жить без него? Голоса, аккорды нот, пение цикад поздним вечером, мурлыканье кошки, грохот грома и смех — каково это, больше этого не услышать?.. В тревожной лихорадке Кэмилл не может сомкнуть глаз. Он ожидает приезда врачевателя, за окнами вспыхивают молнии, раз за разом освещая комнату белыми вспышками. Чтобы не сойти с ума от страха потерять слух, он приводит себя в память постукиванием. Кэмилл как можно громче топает, царапает ногтями деревянную поверхность стола, запускает в стену чернильницу — все приглушенно. — Не шумите так громко, — в дверном проеме появляется уставший папа. — Ваш жар спал, вашей жизни больше ничего не угрожает, — его голос едва-едва доносится до слуха, Кэмилл читает по губам. — Не стоило вызывать врача из города в столь ужасную погоду… — Как вы не понимаете?! — он кричит, но даже собственный крик кажется шепотом. — Я не слышу! Я почти ничего не слышу!.. Чтобы не сорваться на истерику, он выбегает из комнаты и со всех сил летит вниз по лестнице. В холл. Там тоже темно, но он находит рояль по привычке. Открывает крышку, гладит клавиши сильно дрожащими ладонями, прежде чем начать играть. В этот раз все не так. Он боится. Так сильно, что не выдерживает внутреннего давления. Срывается в бешеном темпе мелодии. Играет, играет, играет — практически бьет по клавишах, шатается из стороны в сторону, пока не замечает на белоснежной поверхности алые капли крови. Он замедленно прикасается к шее, проводит пальцами к ушам — и в новой вспышке молнии видит, что на подушечках кровь. Она идет из ушных раковин. Кэмилл неистово кричит, срываясь с места. Он бежит в комнату родителей, врезается в папу в проходе, хватается за него и что-то шепчет, как в бреду. Помощь. Ему нужна помощь! И врач прибывает в эти же минуты. С его приездом Кэмилл временно успокаивается. До тех пор, пока престарелый бета не начинает осматривать его уши. — Вы обратились поздно, — выносит, как смертный приговор на плахе, вердикт врачеватель. — Эта болезнь уже поразила омегу. К сожалению, я ничего не могу сделать. — Что… меня ждет? — он трясется от того, что почти не слышит звучания собственного голоса. Руки на коленях дрожат и ослабевают. — Полная потеря слуха, — читается по губах. — Глухота. Кэмилл не верит. Он попросту не в силах принять это, как реальность. Происходящее кажется бредовыми видением, он качает головой, дышит часто и поверхностно, в попытке не задохнуться от подступающих к горлу рыданиям. С музыкой покончено. Он больше не будет слышать. Самое жестокое слово — никогда.***
В последующие дни он полностью теряет способность распознавать звуки. По инерции Кэмилл играет на рояле, воображая по памяти звучание каждой из клавиш. Он выжат. С потерей мелодии для него потерялся и сам смысл жить. Больше Кэмилл не слышит голосов родных. Не слышит журчание воды, когда ее наливают из чайника в чашку, не слышит птиц. Мир, наполненный переплетениями из звуков, окрасился в могильную тишину. Он будто умер, но почему-то продолжает видеть и ощущать. Ему непросто передвигаться в пространстве, координация движений нарушается. Его организму сложно адаптироваться к новым условиям. Кэмилл теряет надежду на выздоровление. Он словно находится под толщей воды, где движения скованы и извне не доносится ни одного звука, только едва слышимое журчание. У тишины нет мелодии. Это жестоко. Всю жизнь Кэмилл посвящал себя музыке, но более он не сможет ею насладиться. Его мечта о карьере композитора обрывается с треском. И если бы не мысли об Уиле, Кэмилл бы сгинул от горя, которое он не в силах вынести. По губам родителей и брата он читает слова презрения. «Кому он будет нужен таким?» Они смотрят на него полными разочарования глазами. Он не оправдал их надежд, не вытянул их семью из сложного положения с помощью брака. Кэмиллу становится куда хуже от их к себе отношения: теперь они намереваются поскорее «убрать» его от глаз подальше, выдав за первого встречного. И кандидат, несмотря на недостаток Кэмилла, находится. Он уже не знает, сопротивляться ли ему. Кэмилл обессилено спускается с лестницы, придерживаясь за руку старшего брата-альфы и едва переставляя ноги. Внизу его ждут родители и дворецкий. Кандидат в мужья должен приехать с минуты на минуту. Кэмилл подходит к окну, вцепляясь слабой рукой в ткань занавеси и отодвигая в сторону. Он наперед представляет, каким будет этот альфа. Экипаж подъезжает. И вместо тучного альфы преклонных лет он видит молодого человека в шляпе, из-под которой выглядывают торчащие кудри. Сердце щемит в груди — замирает. Он… его узнает. Внезапно появляется неимоверный прилив сил. Кэмилл выбегает на улицу, встречая резкий поток холодного ветра в лицо. Это Уил! Уил Болдер!.. Разбитый, потерянный и одинокий, он кидается альфе на шею и впитывает кожей его тепло. Настоящий! Уил из крови и плоти — это его лицо, его запах, мимика, тело и голос… голос… Он отстраняется и смотрит на его губы, стараясь выловить от одно слово. Распознать. — Я так рад вас видеть, — читается. — Что с вами? Вы бледны… Он указывает на уши, закрывает их ладонями и качает головой. Кэмилл не знает, как будет звучать его собственный голос, ведь больше не может контролировать его тональность. Но Кэмилл проговаривает по памяти: — Я потерял слух, — и, конечно же, не слышит сказанного. Чувствует шевеление губ, дыхание, ком в глотке. Но больше — ничего. Уил переменяется в лице, его радостная улыбка гаснет, ямочки в уголках губ разглаживаются, исчезают, вместо них появляются складки между бровями. Альфа тут же крепко его обнимает. Его тяжелое дыхание ощущается шевелением в волосах. Альфий феромон усиливается, выдавая волнение. Уил что-то говорит, но Кэмилл не может разобрать его слов. Он потерял мелодию, но взамен обрел любовь. Достойное ли замещение?.. После Кэмилл наблюдает, как Уил о чем-то долго говорит с его родными. Как ему позже объясняют жестами, речь шла о предстоящем заключении брака. Кэмиллу становится легче рядом с Уилом. Но несмотря на это, ему не верится, что после темных дней, наполненных мучениями, он станет супругом любимого человека и поедет жить с ним в их отдельный дом. Он по привычке ожидает, что это все окажется ложью. Что Уил исчезнет так же резко, как исчез слух: неожиданно и безвозвратно. Но любимый альфа остается рядом. Вопреки правилам приличия, гувернер покидает их одних в комнате Кэмилла. Уил тут же его обнимает, одаривая своим теплом его холодное тело. — Все наладится, — читает он по губах альфы. Уил мягко ему улыбается и прикасается рукой к лицу. Нежно-нежно. — Я обещаю тебе. Альфа берет его руку в свою и ведет из дома на задний двор, где усаживает на скамью, а сам опускается на колени перед ним и долго что-то ищет в карманах. Кэмилл наблюдает за ним полными слез глазами, и прикладывает руку к губам, когда видит перед собой протянутое кольцо. — Будешь?.. — читается. Кэмилл быстро кивает, снимая перчатки и подавая руку. Эта радость в груди такая яркая, что она кажется неестественной, чуждой. Уил надевает кольцо ему на руку, а после припадает к пальцам губами, жарко расцеловывая ладонь и оголенную кожу запястья. Альфа выглядит безумно счастливым. Блеск в его глазах и яркая улыбка заставляют сердце трепетать. Кэмилл оживает рядом с ним. Забывает на миг, как же на самом деле он был глубоко несчастен. Но как только Уил покидает поместье, тоска возвращается в полном объеме. Его тревожат мысли, что и это его новообретенное счастье может исчезнуть. Ему слабо верится, что вскоре он станет супругом Уила… Кэмилл не верит в это вплоть до самого дня брачной церемонии, наступившего буквально через неделю. Вокруг него суетятся люди, собирают его, наряжают в красивую одежду светло-кремового оттенка. Делают прическу, укладывая его длинные светлые волосы и украшая мелкими цветами. Кэмилл смотрит в свое отражение и вместо красивого омеги видит посеревшее и осунувшееся нечто. Неужто Уил согласен взять его в супруги… таким? Между тем, его будущий муж не выглядит раздосадованным, наоборот, радуется любой их встрече. И Кэмилл тоже ощущает крохотное, но счастье. Уил вернулся живым и невредимым! И, как когда-то говорил, с новым, дарованным самим Королем, титулом графа и большой денежной выплатой за верную службу. Кэмиллу столько всего хочется ему сказать, а еще спросить, послушать — но он понимает, что голос подведет его, и вместо нормальной речи выйдет непонятная по интонации мешанина. Да, он помнит, как произносить слова, но боится говорить. Боится, что Уилу и другим будет смешно с его попыток казаться нормальным. Он поправляет складки на красивой рубашке, отделанной кружевами. На голову ему накидывают полупрозрачную легкую ткань — она длиною несколько метров и ее по традиции будет нести его папа, тем самым провожая сына под опеку будущего мужа. …В часовне, украшенной белыми цветами и лентами, собрались сотни гостей. Кэмилл медленно идет к алтарю. Он не слышит оркестра, но уверен, что они играют самую прекрасную в мире музыку. Музыку счастья и любви. Кэмилл представляет ее громкой и торжественной, отражающейся стуком под ребрами. Представляет шум собравшихся гостей. Он идет между рядами, придерживаясь за руку отца, и смотрит прямо, где сквозь ткань виднеется образ Уила. Как только он подходит к альфе, священник начинает обряд. Долго. Тысячи свечей нагревают воздух — жарко. Он представляет их треск, воображает песнопения, шепотки гостей, разносящиеся вместе с ветром. И на мгновение ему кажется, что он действительно все это слышит. Правда, у себя в голове. Кэмилл впервые за долгое время широко улыбается, когда теперь уже муж откидывает ткань с его лица и наклоняется, чтобы кратко поцеловать в лоб. Он рассматривает лицо Уила, так же нежно ему улыбающегося, и забывает о всех невзгодах. Наверно, его слух — плата за возвращение любимого живым. И если это правда так, то Кэмилл согласен смириться. Они выходят из часовни. Торжественное шествие заканчивается в особняке, где устраивают празднество. Их двоих же по традиции сопровождают в экипаж — как и положено, Уил забирает Кэмилла в их новый общий дом, где и должна пройти их первая брачная ночь. Обошлось без наставлений папы. Родитель не стал его поучать, зная, что Кэмилл все равно не разберет и половины его фраз. Они долго едут в экипаже. Уил, минуя правила, садится к нему и обнимает, прижимая бережно к себе. Не надо слов, чтобы прочувствовать его заботу и тепло. Кэмилл расслабляется и отпускает темные мысли. Он вдыхает запах альфы. Растворяется в нем, прикрыв глаза. Изнутри — трепет. Он так и засыпает, укутанный нежностью, а когда просыпается, видит, что экипаж остановился напротив небольшого поместья. Кэмилл проходит в дом, кратко кивая новым слугам. Их всего четверо, включая дворецкого. Он боится произнести вслух: «Я ваш новый таэ», и видит, как вместо него это делает Уил. Кэмилл с благодарностью улыбается ему, берет под руку. А когда Уил приводит его в украшенную спальню, он понимает, насколько волнуется. Кэмилл не знает, как это должно произойти — папа, конечно же, не смог его посвятить в то, как и что он должен делать. Он, чувствуя себя недавно родившимся на свет олененком, переводит большие напуганные глаза на Уила, но муж лишь усмехается и качает головой в отрицательном жесте. Альфа берет его за руку и ведет дальше. В комнату, в которой горит одна маленькая свеча. В ее скудном свете едва ли можно разобрать нагромождение предметов. Это место похоже на мастерскую. Уил зажигает свечи, находящиеся на стенах, и в комнате становится гораздо светлее. На полу разбросаны чертежи, они же украшают и стены, и потолок. Повсюду какие-то куски древесины и металла, странные механизмы. Уил писал ему в письмах, что склонен к изобретательству и мечтает изобрести что-то действительно нужное для людей. Не чтобы войти в историю, а чтобы стать полезным обществу и облегчить людям жизнь. Альфа достает и бросает на пол целую кучу чистых листов. Тут же ставит чернильницу и кивает вниз, присаживаясь. Кэмилл догадывается, о чем идет речь, и садится следом. Он берет лист, заправляет перо чернилами и выводит то, что так и рвется из горла с тех пор, как Уил вернулся с войны. «Ты мне очень дорог», — пишет он и добавляет ниже: «Люблю». Кэмилл передает письмо с еще свежими чернилами. Уил берет его и тут же переменяется в лице, широко улыбаясь. На его щеках снова появляются ямочки — и его мимика в высшей степени очаровательна. Каштановые волосы взлохмачены и падают на лоб — Кэмилл протягивает руку, чтобы убрать их за ухо, пока альфа что-то пишет на этом же листе. «Люблю тебя больше жизни», — читает он и тоже не сдерживает улыбки. Уил продолжает писать. — «Как и обещал, я сделаю все, чтобы мы были счастливы». Они продолжают свой странный диалог до самого рассвета. Довольные, вымазанные в чернилах, в куче исписанных листов, они встречают солнечные лучи: первое утро их совместной жизни. И хочется верить, что это доверие сохранится сквозь года. Хочется верить, несмотря на страх и в этот раз все потерять.***
Проходят дни, Кэмилл привыкает к новому для себя месту. Он обследует особняк и обнаруживает, что тот в весьма плачевном состоянии. Внешние стены потрескались и густо заросли ползучими растениями. Сад тоже в сорняках, фонтаны не работают, а статуи нуждаются в реставрации. Но Уил обещает, что приведет все это в надлежащий вид. Из-за давней гибели родителей и скудного материального положения альфа не мог заняться этим раньше. А теперь есть и деньги, и стимул. Они спят в одной постели, но почему-то Уил не спешит делать с ним то, что обычно делают супружеские пары по ночам. Кэмилл больше не боится этого, ему наоборот интересно, каково оно — ощущать близость любимого в полной мере. Да, Уил обнимает его и нежно касается губами его губ, гладит лицо и волосы — но Кэмилл догадывается, что эти действия вовсе не то, что более взрослые и опытные называют «заниматься любовью». Он и правда ничего об этом не знает. В их обществе не принято совращать молодых омег подобными рассказами. И Кэмилл жалеет, что это так: теперь он не представляет, чего ожидать как правильно себя вести. Потому он, покопавшись в большой библиотеке мужа, находит запрещенную литературу. Во время прочтения он то краснеет, то бледнеет, но так увлекается, что не замечает, как за этим делом его застает Уил. Кэмилл мгновенно закрывает и прячет книгу, изображая невинное выражение лица, словно он в чем-то провинился. Но альфа, видно, начинает смеяться. Очень жаль, что Кэмилл никогда не слышал его смех… И звук голоса тоже почти забыл. — Ты… готов? — читает он по губах альфы. Кэмилл неуверенно кивает и ощущает, как щеки воспламеняются сильнее. Если в книге пишут правду, то этот процесс, должно быть, приятен. — Пошли со мной, — читаются слова. Он встает с кресла, оставляя там книгу. Вместе с мужем Кэмилл покидает пыльную библиотеку. Он идет и ощущает гулкое сердцебиение во всем теле, но вопреки подсознательному страху перед чем-то новым, не останавливается. Даже когда Уил заводит его в спальню и бережно снимает с его плеч шаль. Мягкая ткань спускается на пол. Должно быть, звук ее соприкосновения с полом такой же мягкий и едва слышный. Дыхание сбивается, когда Уил заходит за спину и медленно расшнуровывает корсет. Его дыхание опаляет горячим потоком воздуха шею. Кэмилл слегка наклоняет голову в сторону, чтобы ощутить это сполна и запомнить. Вскоре он чувствует кожей прикосновение его губ. Становится легче дышать — сдавливающий грудную клетку и живот корсет падает вниз. Он вдыхает и прикрывает глаза, наслаждаясь будоражащим запахом альфы. Уил прислоняется к нему сзади всем телом. Тепло и близко. Его руки ощущаются на талии и скользят выше по ткани рубашки. Альфа оглаживает его грудь и продолжает целовать шею. Когда он касается сосков, Кэмилл сглатывает. Приятно. Он и не знал, что эти места его тела настолько чувствительны… Кэмилл старается расслабиться и убрать возрастающее волнение. Несмотря на нежность и осторожность действий Уила, он все равно переживает. Однако вспомнив, как смело вел себя омега в той самой книге, он поворачивается к Уилу лицом и тянет свою рубашку вверх, оголяя верхнюю часть тела. Ему неловко показывать себя. Но ведь это его муж, вторая половина его израненной души — отныне и навек только Уилу позволено видеть его нагим. Он видит в его карих глазах отражение восторга. Уил любуется им, скользит бегающим взглядом по телу, на губах — восхищение. Кэмилл же, вспоминая о содержимом книги, несмело тянет руку к краю рубашки альфы. Уил тут же ее снимает, приближается и целует его в губы. Чувственно. Кэмилл жмурится, размыкая губы, неумело целуя в ответ. Он вздрагивает, когда альфа прислоняется разгоряченной кожей к его. Живот сводит в спазме, кровь приливает вниз. Потрясающе. Он все еще боится открыть глаза, прислушиваясь к ощущениям в теле. Кэмилл вздрагивает и издает какой-то звук — скорее всего, неприятный на слух, — когда Уил поднимает его и укладывает на кровать, избавляя их обоих от одежды. Альфа целует его, нависнув сверху и устроившись между его разведенных в стороны ног. Кэмилл смотрит в его глаза, и вскоре щурится от неприятного распирающего ощущения внизу. Уил нежно поглаживает его руками и успокаивает поцелуями. Спустя время ему удается расслабиться, чтобы принять в себя альфу полностью. Дыхание сбивается от толчков. Оказывается, единение с любимым — это и правда приятно. Несмотря на отголоски боли, Кэмилл наслаждается процессом и куда больше наслаждается видом Уила, которому явно очень нравится сейчас быть с ним. Его дыхание, сильный альфий запах, взгляд, полный вожделения… Кэмилл подстраивается под темп и движения, прижимает к себе Уила руками и так забывается, что пугается, когда напряжение внутри обрывается на наивысшей своей ноте и обращается вспышками.***
1893 год. Поместье Болдер. Время летит быстро, и вот, год спустя, в семье Болдер появляется пополнение. Роды проходят легко, без осложнений, но Кэмиллу почему-то становится хуже в душевном плане. Да, теперь у него есть сын, но… Он не слышал его первого плача, не слышал, как он мирно сопит во сне. И смеха тоже не слышал — и Кэмилл не может с этим смириться. Он имеет возможность наблюдать за своим ребенком, за тем, как он растет и развивается, но не сможет научить его говорить или петь. Видимо, заметив его уныние, Уил выкупил и привез ему тот самый рояль из родительского дома, расположив в гостиной поместья, так же у окна. Кэмилл долго избегал смотреть в сторону некогда любимого инструмента. Но в конце-концов притяжение оказалось сильнее страхов. Он сел и заиграл. Да, Кэмилл все так же не слышал фальши или чистоты звуков — но его тишина вдруг разбавилась музыкой, идущей изнутри. Он услышал ее душой. Прочувствовал. С тех пор он продолжает играть. Да, писать новую будет проблематично, но у него есть сотни придуманных ранее мелодий. И Кэмилл снова желает поделиться ими с миром. Уил поддерживает его настрой. За время, прожитое вместе, они научились понимать друг друга без слов, общаясь выдуманным языком жестов, значение которых знают только они сами. Уил заставляет его снова поверить в мечту. Кэмилл внезапно осознает, что какими бы ни были преграды, это не повод останавливаться. Если есть цель — он должен сделать все, что в его силах, чтобы попробовать ее добиться. Обстоятельства сильны, но они не сильнее настоящего стремления. Даже сломленному человеку, как и дереву, свойственно пускать новые ростки. Кэмилл расцветает полностью. Он тренируется исполнять записанные мелодии, строго следуя нотам. Да, он не воспринимает их на слух, зато помнит расположение и приблизительное звучание. Если заучит все по записям, фальши быть не должно. Он полностью адаптируется и отпускает сожаления. Его нутро переполнено радостью — рядом с ним его муж, сын и музыка. Все, что ему дорого, и будет дорого всегда. …Кэмилл безумно переживает перед самым выходом на сцену. Уил договаривается с организаторами мероприятия вместо него, и кое-как уговаривает вписать его, омегу, в список. И вот — его очередь. Кэмилл судорожно поправляет рубашку. Дыхание учащается. Но он шагает на сцену, вопреки страхам и предубеждениям. Даже если люди не полюбят его музыку так, как любит он, это будет уже не важно. Самое главное — он приложил всевозможные усилия. Остальное от него не зависит. Кэмилл находит среди людей в зале лицо любимого человека и слабо улыбается. Он садится за инструмент. Воображает шепотки в зале, скрип пола. Воображает первые аккорды. Он начинает играть и погружается в поток быстрых движений пальцами. Кэмиллу кажется, что он слышит. Вот он — чарующий мотив, похожий на переливы горного ручья, втиснутого между камней. Журчит, бежит, плещется каплями на зелень. Кэмилл закрывает глаза и отдает себя этому потоку. Грудь распирает от воодушевления. Это не сон — он на сцене. Весь зал заполнен. И в привычной для себя пустоте он слышит самую прекрасную мелодию тишины… Когда Кэмилл кладет подрагивающие руки на колени, когда встает и окидывает взглядом зал, он вдруг видит, что ему аплодируют. Стоя. И он ощущает овации, пусть и физически не слышит. Они отражаются в нем самом и заставляют смело расправить плечи. Это и есть свобода. Он смог.***
«Сенсация! Глухой омега пишет и исполняет музыку!» — на следующий день заголовки газет пестрят статьями о нем. Кэмилл в исступлении перечитывает отклики. Но он радуется не так своему успеху, как тому, что он смог переступить через себя и исполнить мечту. Большего ему и не надо. Кэмилл переводит взгляд с многочисленных газет на столе на стоящего около его кресла мужа. Уил улыбается ему, наклоняется и целует с такой же нежностью, как целовал год назад. Их альфочка спит в колыбели, светлолицый, как ангел. Кэмилл не в силах вообразить счастья большего, чем то, которое он чувствует в этот момент. …Однако его радости не суждено было продлиться долго. Вскоре Уил начал странно себя вести. Просыпаясь по ночам, Кэмилл замечает, что кровать рядом пуста. Альфа сутками пропадает в своей мастерской. Что он там делает — неизвестно. И Кэмилл бы успокоился, если бы не заметил, что вместе с Уилом в комнатку, отведенную под мастерскую, заходит их новый слуга, молодой омежка. Да, альфа имеет право брать себе любовников. Отец тоже, не таясь, развлекался с временными омегами — это были то актеры из театра, то их многочисленные горничные… Да, естественно то, что и Уил может однажды увлечься кем-то на стороне. И теперь Кэмилл понимает папу в полной мере: родитель тоже плакал, скрывая свою боль ото всех. Он присматривается к омеге, следит за ним ревностным взглядом. Постоянно. Тот совсем юн и красив: черные длинные волосы переливаются шелком, кожа светла, нрав кроткий. И Кэмилл бы смог, наверно, смириться, если бы не видел, что Уил нашел в нем собеседника. Он часто замечает их за разговорами. Чаще, чем положено. Омежка оказывается тоже склонным к изобретательству, и, как объясняет Уил, они вдвоем что-то мастерят. Так ли это? Кэмилл не верит. Да, альфа, как и прежде, нежно к нему прикасается, но есть ли гарантия, что его нежность распространяется на него одного? Кэмилл может дать ему свое тело, может дать любовь и подарить детей, но собеседником, затейником и другом быть не в состоянии. Ему снова становится страшно. Потерю слуха он пережил, но потерю любимого не выдержит. А Уил тем временем продолжает пропадать. Но Кэмилл не собирается терпеть, как это делает его папенька. И он, убаюкав ребенка, направляется в мастерскую мужа. Запал решительности гаснет у двери. А что — если правда? Готов ли он увидеть альфу в объятьях другого? Кэмилл, не давая себе времени на раздумья, толкает дверь. Открыто. И прямо отсюда он видит, как его муж радостно обнимает этого омегу. Сердце обрывается и на долгие мгновения перестает биться. Кэмилл, вместо того, чтобы убежать, идет вперед и собирается дать Уилу затрещину, но альфа неожиданно подходит к нему и так же крепко обнимает. Кэмилл теряется. — У нас получилось, — читает он по губах и жестах. Да что происходит?! — Получилось! Уил целует его, чем совершенно сбивает с толку. Кэмилл оторопело садится на стул, куда указывает муж с немой просьбой присесть. Около него ставят какую-то большую коробку. Уил что-то берет и цепляет ему прямо на уши. — Любимый мой, — внезапно прорезается звук. Звук?.. Уил приседает около него и поправляет странный прибор. — Ты… меня слышишь? Кэмилл зажимает рот руками и не может в это поверить. Он передвигает руки к ушам. Это голос Уила?! Его голос? Но как это возможно?.. В одночасье приглушенные звуки окружающего мира обрушиваются на него. В окно дует ветер, стучит упавший со стола стакан. Уил смеется, смеется и берет его руки в свои, горячо целуя. Кэмилл все еще не верит. — Не бойся, милый, — губы альфы размыкаются, и этот звук совершенно реальный. — Я разработал для тебя это устройство, и он, — кивок в сторону омеги, — помог мне в этом. Это аппарат для слуха, мы до конца не верили, что он сработает, но… Я очень хотел, чтобы ты мог снова слышать, я не мог больше выдержать твоих страданий. Эта мечта вела меня вперед все это время, и… ты же слышишь меня? Прошу, скажи, что это не напрасно! Если что, я продолжу работать, не всегда все получается с первого раза. Неудача меня не остановит… Кэмилл активно кивает. Он дрожит, вслушиваясь в быструю речь. — Ты… — выдавливает он с хрипотой и прокашливается. Пугается. — Я могу… Как… Из горла вырываются обрывки фраз, а по щекам — слезы. Он тут же кидается к Уилу и горячо целует. Он шепчет слова благодарности и больше всего боится проснуться… В этот же день он впервые слышит смех своего ребенка. И давно позабытый голос Уила, голоса слуг, птиц, лай дворовых собак. Многогранный шум природы, треск поленьев в камине, звук дыхания и сердца — Кэмилл плачет. Он не может остановить слез. Эти звуки обрушиваются на него большой волной — сметают напрочь и окунают в свой шум переливами. Он в самом деле их распознает! Уилу удалось собрать первый в своем роде слуховой аппарат, пусть и громоздкий и сложный в использовании. Как и хотел, альфа тоже осуществил задуманное — изобрести что-то полезное для людей. И пусть, это приспособление не передает всей полноты звучания, но это намного больше, чем ничего. Уил помогает ему передвинуть аппарат до рояля. Некоторое время Кэмилл не решается играть — ему страшно, что он проснется и так и не услышит самые дорогие сердцу звуки. Он, как в далеком-далеком детстве, касается инструмента кончиком пальца. Поверхность клавиши так же, как тогда, проседает. И — звук. Трелью по ушам. За ним еще один, и еще. Кэмилл играет и не видит клавиш из-за слез. Мир плывет и сужается до черно-белых пятен его инструмента — он слышит музыку, и на этот раз самую настоящую. Мелодию чуда, вытеснившую из его мира мелодию тишины.
