Море, соль и сандал

...Хоч знаєш, знаєш, добре знаєш, Як я люблю тебе без тями, Як мучусь довгими ночами І як літа вже за літами Свій біль, свій жаль, свої пісні У серці здавлюю на дні. О ні! Являйся, зіронько, мені! Хоч в сні! В житті мені весь вік тужити — Не жити. Так най те серце, що в турботі, Неначе перла у болоті, Марніє, в'яне, засиха, — Хоч в сні на вид твій оживає, Хоч в жалощах живіше грає, По-людськи вільно віддиха... Іван Франко, 1886

Зуко помнил всё в мельчайших подробностях. Пожалуй, даже излишне. Иногда сновидения подкидывали ему то, чего никогда не происходило в реальности. Каждый раз, просыпаясь после них, как от кошмара, Зуко утирал дрожащей ладонью пот со лба, тяжело вздыхал и крепко жмурился, падая в подушки и вжимаясь в них как можно сильнее, словно хотел раствориться в мягкой постели. Но он любил эти сны. Колючей ядовитой любовью. Сегодняшним утром Зуко уже привычно резко распахнул глаза, глотнул прохладного воздуха и сдавил пальцами виски. Сердце колотилось о рёбра так, словно только что он пробежал несколько миль. Горькое разочарование обожгло горло. Едкая печаль разлилась по телу. Нужно было вставать. Его ждёт очередной день, полный забот и хлопот, решений и свершений. Очередной день без неё. Прошло целых три года с момента их первого столкновения, когда до неё можно было дотянуться ладонью. И столько же от мгновения, когда внутри что-то совершенно не к месту шевельнулось, ожило, едва только ноздри потянули в разгорячённые лёгкие аромат её волос. Не будь Зуко таким одержимым идиотом, догадался бы сразу. От пушистой чёрной копны пахло морем, солью и сандалом. Уже потом, спустя несколько лет, он в деталях воскрешал в памяти этот момент. Поджатые губки, нахмуренные брови, сморщенный носик. И глубина, невыносимая чистота ярко-синих глаз, глядящих с ненавистью, укором, самой сильной в мире нелюбовью… Себя он и не помнил в эту встречу. Потому что вихрь воспоминаний неизменно нёс его к её лику, такому желанному и такому недоступному… Второй раз тот самый солёный аромат он вдохнул в катакомбах Ба-Синг-Се. Она была близко. Собиралась исцелить его шрам. Спустя время Зуко корил себя даже не за вопиющую подлость, а за то, как непростительно мало любовался юной красотой, едва тронутой взрослением. Его мысли захватила возможность снова стать собой, избавиться от унизительной метки. И она это чувствовала, знала, ничего не просила взамен. Боги, сколько же доброты и чистых помыслов умещало её сердце. Уже после победы над Озаем она предлагала отправиться на Северный Полюс вместе, чтобы Вода Духов стёрла с его лица знак позора, оставленный отцом. Но Зуко отказался. Хотя и очень хотел провести с ней несколько дней. Пожалуй, её добродушие было пропорционально количеству его чувств, копившихся, бурливших внутри, требовавших реализации. Катара уже давным-давно не была девчонкой. Зуко стыдливо заглянул под одеяло и тут же прикрылся обратно, словно кто-то мог увидеть его неуместное вожделение. Увы, он не мог контролировать сновидения. В них она любила его. Во всех смыслах этого слова. И он любил её. Без стыда и стеснения. В реальности же Катара готовилась к свадьбе. И Зуко понимал: если не предпринять хотя бы что-то, у него больше не останется шансов. Наверное, Катара давно всё поняла. Он не смог полюбить Мей, до сих пор не сумел найти себе девушку. А краснеющие щёки и беглый взгляд, не осмеливающийся задержаться на Катаре, и вовсе выдавали его с потрохами. Иногда он позволял себе сетовать на то, что Аанг оказался проворнее. Но быстро отгонял эти отвратительные мысли: друг даже и не думал такими категориями. Просто был рядом с ней. Защищал, спасал, оберегал. В том числе и от Зуко. И от этого осознания становилось ещё дурнее. Взрослый мужчина страдал по несбывшейся мечте, которая озарила, нагрянула осознанием непростительно поздно. Принцу порой казалось, что Катара тоже к нему неравнодушна. Не так, как к Аангу. Почему-то казалось, что она любит Аанга совсем не так, как следует любить. Может, это воспалённое сознание подкидывало разрушающие предложения, а может, так и было на самом деле. Но Зуко отчаянно хотелось верить, что Аанг для Катары словно брат. Почему же они тогда целовались и обнимались при любом удобном случае?.. Об этом думать уже не хотелось. Однако, Зуко прекрасно сознавал: любовь друзей не была обжигающей, разрушительной. Она выросла из взаимного уважения, словно хрупкое весеннее растение: окрепло, вытянулось к солнцу и ласковому дождю. Его же чувства породила ненависть. И теперь, словно бы в наказание, любовь разрушала, поедала внутренности. Жгла, испепеляла, каждый день подбрасывая всё новые и новые сновидения о том, чему никогда не суждено сбыться. Ведь даже если бы прямо сейчас она вошла в его покои, сбросила с себя тонкую шёлковую голубую ткань, нависла над ним и позволила вдыхать солёный аромат чёрных волос, Зуко не дал бы себе волю. Только не теперь, когда их с Аангом связали братские узы, настолько же крепкие и сильные, насколько была запретной и мистической его тяга к Катаре. Даже если она обо всём догадывалась. Даже если и носила в себе хоть каплю желания к молодому принцу. Это не имело значения. Его любовь — наказание. Добровольное заключение, на которое Зуко обрёк себя, покорно склонив голову. Упиваться этим недозволенным поглощающим чувством было невыносимо больно. Но он любил и эту боль тоже. Колючей ядовитой любовью.