Storm

      Синяя молния ломаной линией расчертила небосвод. Ветер шумел, трепля кроны деревьев и фиолетовые стяги, деревянные постройки нещадно скрипели, будто готовые развалиться на щепки прямо сейчас. За окном было темно: тяжёлые тучи скрыли за собой луну и звёзды. Молнии да непогасшие ещё факелы служили единственными источниками света в кромешной темноте этого вечера.       Вэй Усянь стоял у раскрытого окна, обхватив себя руками чуть ниже плеч, и глубоко вдыхал запах приближающегося дождя, густо повисший в воздухе. Яростный ветер хлестал его ноги полами ханьфу и путался в длинных волосах, бросая их из стороны в сторону и заставляя Вэй Усяня раздражённо дёргать головой, чтобы убрать их с лица. Было холодно, но он не обращал на это внимания, продолжая упрямо стоять здесь, у раскрытого окна в кабинете главы, и вдыхать аромат близящейся грозы. В груди сидело какое-то тревожное чувство, от которого Вэй Усяня подташнивало. Он не знал, сколько времени уже стоял здесь и почему именно в кабинете Цзян Чэна. Ноги сами принесли его сюда, и в глубине души Вэй Усянь надеялся, что застанет главу Цзян на месте, но в кабинете было пусто, и даже дымок от потухших свечей уже не вился в воздухе.       За окном оглушительно прогремел гром, заставив Вэй Усяня вздрогнуть, и первые капли дождя упали на землю.       Когда всё это началось? Когда запах грозы стал настолько родным и нужным, что Вэй Усянь испытывал тревогу всякий раз, когда подолгу не ощущал его рядом? Он не мог сказать, потому что и сам не знал ответа. Возможно в тот день, когда они с Цзян Чэном, юные, попали под дождь и, хохоча, бежали до Пристани Лотоса, промокшие до нитки. Шиди широко улыбался, и Вэй Усяню щемило сердце от этой редкой счастливой улыбки. Или, может, когда после трёх месяцев на Луанъцзан он впервые увидел Цзян Чэна, живого и невредимого, и тот обнял его до хруста костей, как самое дорогое, что у него есть. Кажется, уже тогда в чужих глазах можно было увидеть отблески молний.       — Что ты здесь делаешь?       Вэй Усянь вздрогнул. Он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, когда оказался в комнате не один. У двери, держа в руке подсвечник, стоял Цзян Ваньинь. Он неспешно подошёл к своему столу и начал перебирать лежавшие там свитки. Вэй Ин оставил вопрос без ответа. Задержав взгляд на мужчине, он отвернулся к окну и, стараясь не смотреть на Цзян Чэна, крепче обхватил себя руками.       Какое-то время они хранили молчание.       — Отойди от окна. Заболеешь. — Цзян Чэн не смотрел на него, продолжая искать что-то среди бумаг.       «Кажется, я уже болен.»       — Волнуешься? — с притворной игривостью спросил Вэй Усянь. Он сам не поверил своему тону. Фраза прозвучала как-то жалко, и он прикусил язык.       Цзян Чэн, наконец, обошёл стол и опёрся на него, скрестив руки на груди. Он не ответил сразу, наклонив голову и коротко пожевав губу — как недостойно лидера секты.       — Волнуюсь. — Улыбка на лице Вэй Усяня исказилась, заставив болезненной гримасой.       — Зря. Мне всё нипочём. — Он повернулся к Цзян Чэну, в притворном жесте разводя руки. Как много фальши. Почему он не может быть настоящим с единственным родным человеком, который у него остался. На лице мужчины появилось странное выражение, губы дёрнулись в попытке что-то произнести, но не проранили ни звука, а Вэй Ину захотелось смеяться. Они два дурака, которые не могут найти в себе силы и смелость, чтобы поговорить. Откровенно. Снять маски и броню, снести воздвигнутые стены и отважиться сделать первый шаг.       Цзян Чэн молчал, и Вэй Усянь молчал тоже. Они никогда не могли произнести самое важное.       — Ложись спать. Уже поздно. — Цзян Чэн ушёл, забрав бумаги и оставив ему подсвечник с догорающей свечой и чувство горечи на языке от невысказанных слов.       Может однажды…