Немного о любви

Она пыталась не вслушиваться в монотонное тиканье часов, доносящееся из зала. Не любила этот звук. Звук потерянного времени. Возможно, для кого-то так звучали счастливо прожитые мгновения, но она время именно теряла. Со вздохом она подносит покоцанную кружку к обветренным губам и пригубляет слишком сладкий, остывший чай. Если сделает большой глоток, её наверняка вырвет. Отрывает ноги от пола, подтягивает колени к груди, тут же ощутив покачивание табуретки с неровными металлическими ножками. Левая сторона тела горит от близости к старой чугунной батарее с облупившейся белой краской, а правая покрыта мурашками. Чёрт разберёт этот ноябрь. За окном скука смертная. Уже тёмное, но где-то вдалеке подкрашенное жёлтым светом теплиц в частном секторе небо. Кривые ряды серо-голубых плиточных пятиэтажек, в окнах которых маячили силуэты вечно ругающихся супругов за сорок, верёвки с сушащимся бельём и уставшие от собственного эго кошки на подоконниках. Жадные на сияние высокие и несуразные столбы уличных фонарей, утопающие в слякоти карусели на детской площадке. Скука смертная. Ева. Так её звали. Родители хотели что-то необычное, выделяющееся на фоне заурядных по их мнению «Маш» и «Даш». Выбранное имя подходило под это определение. Красивое и терпкое, сладкое и тягучее как мёд. Ева смеялась, когда вспоминала это. Она никогда не думала о себе как о человеке необычном и выделяющемся. Возможно, это было вполне справедливо. Она оценивала себя довольно средней во всём: ни высокая, ни низкая; ни худая, ни полная; ни отличница, ни двоечница. Не то чтобы красавица, но страшненькой её назвать язык не поворачивался. Ева была бы рада, если бы её звали «по-заурядному». Так гармонии было бы больше. Друзей у неё особо не наблюдалось. Раньше — класса до восьмого — было много. Потом отсеялись незаметно, превратились в знакомых. Однажды, зайдя в ВК, она поняла, что написать ей некому. В груди тогда вспыхнуло странное что-то. И тут же погасло. Ева решила не придавать этому значения. Она мнила себя большим реалистом. Не без нотки романтики. Смотрела на всё вокруг через эту призму. Ну ушли друзья и ушли. Значит, интересы другие появились, приоритеты изменились. Так бывает. Жизнь всё-таки. Скоро найдутся новые. Молодого человека не было. Она особо и не искала. Ждала, признаться, да. Думала постоянно: о поцелуях, прогулках, свиданиях и объятиях. Немного завидовала, смотря на пары вокруг. Один, правда, нарисовывался летом. Даня из соседней школы. С друзьями в её квартал каждый день гулять приходил, хоть и жил на другом конце города. В кино звал, в парк. Ева всё соглашалась. А спустя две недели предложения вдруг прекратились: у Дани девушка появилась. Ева особо не расстроилась, но на его сообщения отвечать перестала. Она тянется через стол, чтобы переставить пепельницу поближе и без всякой опаски прикуривает сигарету. Она уже давно не скрывалась. Матери, спящей в соседней комнате, вот уже пару месяцев было плевать на всё, что происходит за пределами её вечно затуманенного дешёвым алкоголем сознания. Живя вдвоём в трёхкомнатной квартире, они на удивление редко видели друг друга. Ева пару секунд наблюдает за изящной кривой дымка, поднимающегося от сигареты, и лишь после этого делает медленную, долгую затяжку. Кнопки не лопает. Забывает. Жмурится, стараясь не закашлять. Она не любила сигареты и не видела в них никакого шарма. Но курили все вокруг. А она была ничем не хуже. И не лучше. Она была как все. Ева зябнет и зябнет, прижимаясь оголённым бедром к батарее. Уведомление. Она хмурится и открывает групповой чат, быстро пробегается по последним сообщениям, позволяя тонкой сигарете тлеть во рту. Половина класса пьёт у Алины, а другая только собирается это делать. Упомянули всех, стало быть, ждали ответа от каждого. Ева думает отказаться. Но в который раз прислушавшись к тиканью часов, она почему-то соглашается. Вряд ли она найдёт себе занятие получше в субботнюю ночь. Доходит до места минут за двадцать. По дороге мёрзнет, конечно, но ничего удивительного: в пять градусов выйти на улицу в сетчатых колготках, мини-юбке, футболке и кожанке нужно ещё догадаться. Четырёхкомнатная хрущёвка с низкими потолками сплошь затянута густой дымной поволокой. Народу тьма: кто-то только входит в раж, кто-то уже навеселе, а кто-то давно пускает слюни на кухонный пол. С порога Еве протягивают бутылку лимонного гаража. Она пробирается через тесный коридор, здороваясь со знакомыми. Ева тут знала всех. И все знали её. Это не было чем-то удивительным в городе с населением в тридцать тысяч человек. Даже если и встретишь тут незнакомого парня, то, разговорившись с ним, непременно выяснишь, что его лучший друг пару лет встречался с твоей одноклассницей. Такого рода осведомлённость каждого о каждом часто выводила Еву из себя. Чья-то тоненькая рука обвивается вокруг её шеи. Ева смотрит вправо и узнаёт Милану — ту самую девушку, которая так неожиданно появилась у её летнего ухажёра. — Привет, Ева-а, — тянет она, проливая сторублёвое фруктовое вино из пакета. Дерьмовее напиток надо было поискать. — Ты чего такая кислая? Умер что ли кто-то? Ева отвечает острым взглядом. Люди, находившиеся в радиусе пары метров, притихли. — Мила, блять, ты нормальная? — Даня появляется откуда ни возьмись и оттаскивает свою девушку подальше. — Прости её, она перебрала. Милана хлопает глазами некоторое время, и понимание вдруг отображается на её миленьком личике с потёкшей тушью. — Ой, прости, я правда не хотела… Само как-то вышло, я и не думала… — Всё нормально, — Ева с силой натягивает улыбку и кивает. — Не парься. Ева спешит пересечь гостиную, в которой каждый смотрит на неё с сожалением, как можно быстрее. Её бесила жалость. Хоть она и была обоснованной. Все были в курсе того, что её отец совершил самоубийство в сентябре. Не могли не быть. Об этом зачем-то даже передали по местным новостям. Он был главой следственного отдела. Ева, придя из школы, нашла его висящим в ванной. В форме и повесился. Тогда она впервые ощутила страх. Настоящий, доводящий до оцепенения. Сил хватило только на то, чтобы позвонить матери. В школе она не появлялась пару недель, а когда всё-такие появилась, оказалась в центре внимания, которое ей было нужно в последнюю очередь. В тот день она первый раз заплакала в школьном туалете. Навзрыд. И с тех пор не проронила ни слезинки. Ева выходит в лоджию, чтобы подышать воздухом. Здесь определённо лучше, чем в пропахшей спиртным, табаком, травкой и потом квартире. Окна открыты, хорошо. Хоть и опять холодно, а она даже согреться после улицы толком не успела. Тут стояло два старых, кое-где протёртых до дыр, клетчатых кресла, наверняка передававшихся в семье владельцев этой квартиры из поколения в поколение на протяжении лет пятидесяти. Ева умещается в одном из них, перекинув ноги через мягкий подлокотник. Открывает пиво. Начинает курить. — Не найдётся ещё сигаретка? — девушка открывает глаза и видит, как в соседнее кресло садится Дима. Ева склоняет голову, рассматривая его испачканные в грязи, серые спортивные штаны и ссадину на левой скуле. Она молча протягивает ему свою только начатую сигарету. — Это последняя, — информирует она. Парень лишь кивает, делая затяжку. Сигареты ему не идут. — С каких пор ты куришь, Олейник? — С тех самых, с которых ты ходишь на тусовки, Андреева. Дима Олейник был её бывшим одноклассником. Начиная с третьего класса они сидели за одной партой: он делал за Еву домашку по математике, а она помогала ему на контрольных по немецкому. Выгодное сотрудничество, симбиоз. После девятого их расформировали по разным классам, после чего и без того скудное общение сошло на нет. — Wie geht es dir? — не ожидав услышать немецкую речь, Ева удивлённо смотрит на молодого человека. Он улыбается, но голос прозвучал серьёзно. Да и голубые его глаза смотрят слишком внимательно, немного грустно даже. Но не сочувствующе.  — Ich halte durch, danke, — девушка улыбается в ответ. Выходит печально, но красиво. — Давно ты немецкий знаешь? — Весной с командой ездили в Австрию, — сухо отвечает Дима, отпивая водки из принесённой с собой бутылки. Не закусывает. Морщится. — Пришлось подтянуть. Ева кивнула. Напоролись на больную тему. Олейник был прекрасным баскетболистом: сильный, рослый, быстрый. Всё при нём. С детства горел своим занятием, только и говорил о мячах и корзинах. Но летом что-то произошло. Неудачно упал, сломал колено или что-то типа того, Ева не вдавалась в подробности. Оказалось, что перелом серьёзный. Из спорта Диме в расцвете сил и молодости пришлось уйти. Девушке было жаль его. Таланты всегда невольно жалеешь, даже если не хочешь этого. А он ходил с тех пор чернее тучи, словно в одно мгновение свет ему стал не мил. Замкнулся, нашёл себе плохую компанию, стал курить и выпивать. А качаться продолжал, даже когда нельзя было: Ева, когда не спала до утра, частенько видела, как Олейник часов в пять начинал наворачивать круги по кварталу. Класса с пятого тайком наблюдала за ним. И грех не наблюдать было: в соседних домах всё-таки живут. — Что с щекой? — спрашивает она, указывая на ссадину. — Подрался. — Из-за чего? — Из-за дела. — Понятно. — Ага. Ева закатывает глаза, отпивая потеплевший от её ладоней гараж. Молодой человек всегда отличался особой скрытностью. Ей богу, будто он не парнишка из трущоб, а сынок какой-то важной шишки из государственного аппарата. О баскетболе трепался за милую душу, а вот о личной жизни или семье — никогда. — Гвоздь с кем-то район не поделил. Вот меня и подтянули, чтобы помог, — вдруг признаётся Дима, не понимая, зачем. Ева фыркает. — Что смешного? — Ничего. Просто все эти делёжки захолустного городишки в Зауралье… Через пару лет будешь над собой смеяться. Когда поступишь. Куда хочешь? — В политех хочу. — Правда? — девушка закусывает щёку изнутри. — Тебе никогда не нравилась математика. — У меня твёрдая пятёрка, — замечает Олейник. — Я не про это, — хмурится Ева. — Когда ты мне помогал, ты всегда ругался. Смешно очень. Не мог поверить в то, что у меня не получалось разобраться в чём-то настолько примитивном, глупом и бессмысленном. Так что думаю, что в политех ты всё-такие не хочешь. — Ну дело не в хотелках. А в будущем. Я понимаю математику, понимаю физику. Если долго перебирать варианты и воротить нос от хороших возможностей, можно остаться ни с чем. А это глупо. Нелогично. — Какой ты циничный. А как же мечта, предназначение? — Мечты ни к чему не приводят. Они существуют лишь в нашем воображении и не вписываются в реальность. Людям вообще пора перестать романтизировать подобную чушь. Ценности переоценены. — Вот как, — ухмыляется Андреева, вставая. Прощёлкав все затёкшие косточки в теле, она подходит к настежь раскрытому окну и, втянув носом морозный, пахнущий дождём воздух, поворачивается к нему спиной, поставив локти на замызганную оконную раму. — А как же любовь? — А её не существует. Думаю, за ней скрываются менее одухотворённые понятия: привычка, выгода. Удобство, — Дима пожимает плечами и тоже поднимается с места. Еве приходится задрать голову. — У тебя же есть девушка… — Ну да. Это конфликтует с моими словами? — Типа того. — И много ты знаешь о любви, Ева? — с интересом спрашивает Олейник. — Немного. — И любила? — Да. Тебя. Класса с третьего, — Ева потягивается, совершенно не заботясь о сказанном. Они достаточно взрослые люди, чтобы не устраивать из этого драму. Чтобы не болтать об этом направо и налево. Девушка прогибается назад так, что половина её тела показывается из окна. Хоть сейчас бери и падай. Ветер треплет её каштановые волосы, и она чувствует безмятежность. Впервые за долгое время. Дима не может до конца осмыслить то, что услышал. Наблюдает за странными движениями бывшей одноклассницы, пытается не обращать внимание на то, что её фигура в его глазах двоится. Он выпил половину бутылки, неудивительно. Футболка Андреевой задирается, обнажая выпирающие рёбра и впалый живой. Эта девчонка вообще ест? Диме не нравится, что она вот так вываливается из окна. На секунду он переводит взгляд чуть повыше. Светает. Он тянет Еву за запястье и тут же отпускает. — Я не знал… — тянет он, перебирая волосы на своём затылке. Он будто впервые рассматривает девушку, не зная, что сказать ещё. Она смотрит на него до жути безразлично, не так, как люди смотря на предмет своего обожания. Большие Евины глаза карего цвета, неумело подведённые снизу чёрным карандашом, глядят будто сквозь. Он не понимал, должно ли так быть. До этого ему в любви никто не признавался. — Расслабься, Олейник. Мне от тебя ничего не надо. Правда. — Зачем сказала тогда? — Потому что ты спросил. — Ты не можешь любить меня просто так. У тебя нет причин. Мы почти не общаемся. Ты не знаешь ничего обо мне. — Причин? — хриплый смешок срывается с её губ. Дима замечает, что они очень сухие, кое-где даже немного треснутые. Интересно, почему… Интересно ли? — Девятилетней мне причины были не нужны. — Я не вижу смысла, — Дима потирает глаза, мотает головой. — Какая любовь в девять? В чём она? — Занятный вопрос. Тогда бы я ответила, что любовь — это учить немецкий, который ты всеми фибрами души ненавидишь, чтобы помочь соседу по парте, который ни черта в нём не понимает. А сейчас я отвечаю, что не знаю. Чувство… — Ева замялась на секунду, безжалостно кусая и облизывая губы. Вот и ответ. — Оно просто есть. Маячит всегда где-то неподалёку, иногда всплывает, когда не ждёшь. По началу страдаешь, конечно, но когда проходит… сколько уже? Да лет восемь. Спустя столько времени любовь и — что самое странное — привязанность к этой любви уже как часть тебя. На такое крепкое чувство могут накладываться мимолётные симпатии и даже влюблённости. Но они уходят. А любовь нет. Дима молчит долго. Думает. Ева переминается с ноги на ногу, ожидая хоть какой-то реакции. А Олейнику сложно, очень сложно отреагировать. Он думал совершенно иначе. А когда сталкиваешься с мнением, которое никак не вписывается в твоё мировоззрение, ты немного сбит с толку. Дима никогда не думал о любви так. Для него это слово всегда звучало как некий шум. Любовь. Любовь. Любовь. Люди любят красивую одежду. Любят макароны. Любят друг друга. Какое из этих «любят» настоящее? И есть ли оно вообще? Стоит ли доверять словам чужой ему девушки, с которой он по воле случая пересёкся в чужой квартире в середине ноября? — Ты рассказываешь очень красиво, — вот и весь его ответ. Но это было самое искреннее, что он мог сказать. Возможно, даже единственное. Ева молчит. Поворачивается к окну, обхватив себя руками, и смотрит на то, как солнце медленно поднимается над холодными и безликими пятиэтажками. Он встаёт слева. Дима замечает, что её волосы очень взлохмачены. Блёклые солнечные лучи освещают её лицо, из-за чего она щурится. Зевает. Нашёптывает что-то одними губами, совершенно беззвучно, и Диме вдруг непременно хочется узнать что именно. Но он не спрашивает, а просто наблюдает. Долго. Ева двигается к нему вплотную. Осторожно прислоняется виском к его плечу, молча, не спрашивая разрешения. Рисует что-то маленьким пальчиком на запотевшем стекле. Дима старается не шевелиться. Ладони холодеют и мурашки бегают по шее — ему нравится, то, что происходит. Почему — сам не знает. Просто нравится и всё. Он вспоминает Леру. Она при первой встрече поцеловала его. При второй уже трогала его везде, где только можно. Он был не против. Но ему это не нравилось. А макушка Евы и её немного неровный, пошмыгивающий время от времени нос, которые он видел со своего ракурса, нравились. Дима старается не дышать. — Отойдите! — паренёк влетает в лоджию и, оттолкнув их в сторону, высовывается из окна. Его тошнит с пятого этажа. Дима и Ева молча смотрят на это и переглядываются. — Я хочу домой, — говорит она. — Я тоже, — отвечает он. — Пойдём вместе? — Да. И вот они уже на подходе к их кварталу. На Еве Димина толстовка, мотающаяся ниже колен. Они идут, заснув руки в карманы, и иногда соприкасаются локтями. Он матерится каждый раз, когда наступает белым кроссовком в грязь, а она с брезгливостью комментирует с комфортом расположившихся на лавочке, вусмерть упитых мужчин. Ева останавливается, стягивая с себя тёплую толстовку. — Мой подъезд. Спасибо за толстовку. — Ага. Заходить будешь? — Нет, покурю ещё. — Тогда… пока. — Пока. Дима разворачивается и медленно идёт к своему дому. Срезает через детскую площадку — так быстрее. Дома родители и младший брат. Если разбудит их, плохи дела. Мама кричать будет: долго и нудно, как умеет. Отец будет её успокаивать, говоря, что сыну нужны свобода и самостоятельность. Диме не хотелось свободы. Хотелось по пять часов в день пропадать на тренировках, не выпуская из рук баскетбольный мяч. Вместо этого он меняет бандажи на колене три раза в день и готовится к ЕГЭ. А что Ева будет сдавать? Он даже не знает. Ничего не знает о ней. От этого неприятно на душе. Единственное, в чём он был уверен до сегодняшнего дня — в её зависимости от немецкого. Оказалось неправдой. Наверное, эта ночь, плавно перетекшая в зарождающееся утро, была исключением из правил. Прекрасной случайностью. И больше они с ней не поговорят. От этого неприятно. Молодой человек останавливается на полпути. Стоит секунд пять, обдумывает. А потом срывается с места и бежит к Евиному подъезду. Девушка уже стоит у двери, вынимая из кармана связку ключей. Успел. — Эй, Андреева! Ева оборачивается. Стоит на месте, не спуская с него взгляда. — С алгеброй и геомой у тебя как? — Как всегда. — Скинешь мне свою домашку. Я сделаю, — твёрдо произносит Дима, пытаясь восстановить дыхание. Ева улыбается, и ямочки играют на её бледных щеках. — Хорошо. Она прислоняет ключи к домофону, и дверь противно пищит. Девушка делает шаг вперёд, но замирает. Придерживая дверь, оборачивается, чтобы посмотреть на Диму. Он стоит там же, провожает её взглядом. Ева улыбается ещё раз и уже точно скрывается внутри. Поднимается на свой четвёртый этаж быстро. Разувается, бежит на кухню, включает чайник и прилипает к окну. Олейник пересекает детскую площадку. И то и дело оглядывается в попытке найти окно, в котором, возможно, он ещё раз увидит её.