На Альпийских вершинах

"Господи, опять! За что же мне все это? Содомия - это грех! Тем более о ком я думаю! Я все могу понять, но Александр Васильевич? Я человек, слава богу, пока нормальный. Или уже нет?" Причиной, заставившей Петра Ивановича мысленно произнести такой монолог, стал очередной сон интересного содержания, принимавший всякий раз новые формы и не первый день мучивший его по ночам. "Ночной Зимний дворец. Багратион тихим шагом преодолевает коридор за коридором, идя сам не зная куда, и явственно ощущая ставшую уже привычной нежность, сжимающую сердце. Предметом этих душевных переживаний являлся не кто иной, как сам начальник князя, граф Суворов-Рымникский, генерал, не знавший поражений, которого боготворили солдаты и уважали генералы. В последнее время князь поймал себя на том, что постоянно ищет полководца глазами, ощущая при этом, как сердце словно бы попадает в тиски. Этому чувству было только одно объяснение - он влюбился. Свернув на очередной лестничный пролет, князь почувствовал, как чья-то цепкая рука крепко схватила его за локоть и потащила за собой. Он послушно пошел вслед за неизвестным. Наконец, дойдя до очередной двери, незнакомец взялся за ручку и легко открыв ее, вошел внутрь. Комнату сразу заполнил свет по меньшей мере сотни свечей. Зажмурившись от появления такого количества света после темноты в коридорах, Багратион открыл глаза. Перед ним стоял тот, кто неоднократно приходил к нему в постыдных снах - фельдмаршал Александр Васильевич Суворов. Цепким взглядом оглядев своего самого любимого ученика, генерал произнес: -Князь Петра! Уж прости старика, обойдемся без лишних церемоний. До меня дошли слухи, что ты весьма...неравнодушен ко мне как...к мужчине. Скажи, это правда? Петр прикрыл глаза. Сердце учащенно забилось. Да это было правдой, но как же нелегко было признаться в этом объекту собственных чувств! -Да, - еле слышно прошептал Багратион, задерживая дыхание в ожидании реакции со стороны собеседника. На лице Суворова вдруг появилась ласковая улыбка: "Ты думал, что ты от меня спрячешься, князь? А ты знал, что старик, который сейчас стоит перед тобой, тоже мучается от неизведанного ранее чувства, при взгляде на одного грузинского князя? Так что мы с тобой, получается, в одной лодке. Чувства наши оказываются взаимными!" С этими словами Александр крепко обнял стоявшего в растерянности от признания своего военачальника Петра и властно прижал его к холодной мраморной стене. Чувствуя, как начинает реагировать его тело на такие действия полководца, Петр Иванович сдавленно произнес: -Александр Васильевич, вы в самом деле...собираетесь это сделать? -Да, мой милый. Брось уже стесняться, аки малолетняя девица. С этими словами Суворов слегка отстранился от Багратиона и положил свою руку ему на грудь. -А сердце твое, князь Петра, говорит об обратном... Дальнейшие события происходили как в тумане. Крепкие объятия, поцелуи, нежные поглаживания по спине, ласки - сначала невинные, а затем становящиеся всё более смелыми.И нарастающее волной возбуждение обоих. Ощутив нехватку воздуха в легких, Багратион несмело отстранил от себя любимого. Суворов, продолжая так же ласково улыбаться, начал расстегивать одной рукой мундир своего партнера, вторую же прижал к его сердцу. -Не волнуйся, мой милый. -С чего вы решили, что мне страшно? – немного хриплым от возбуждения голосом спросил Багратион. -Твое сердце бьется под моей рукой, как пойманная в клетку птица. Но ничего не бойся, Петруша. Я не причиню тебе боли. Мы не на войне сейчас, так что волноваться тебе нечего. -Когда это я чего-либо боялся? Глазомер, быстрота, натиск – не ваши ли это ваши советы, Александр Васильевич? Тот лишь издал смешок: «И именно их я придерживаюсь в данной ситуации! Так что расслабься, мой милый, и получай удовольствие!» И с этими словами Александр прижался губами к шее Петра, нежно целую и посасывая смуглую кожу. Потом перешел к плечам, попутно снимая с него уже расстегнутые мундир и рубашку и освобождая столь желанное тело. Перед глазами Петра Ивановича все уже помутилось от охватившей его страсти. Он мог только хрипло стонать, слабо извиваясь в крепких объятиях Александра Васильевича. Казалось, ласковые губы и руки фельдмаршала были везде.» Резкий звук трубы, призывающий к подъему армию, раздался неподалеку, вынуждая полководца вынырнуть из такого сладкого и порочного сна. Вот уже несколько дней русские солдаты находились в горах, совершая беспрецедентный и во многом уникальный переход через Альпы.Суворов решился на этот шаг после предательства одного из главных союзников русских – австрийцев, дабы спасти отряд Римского-Корсакова, который впоследствии был разбит французским генералом Массеной.Как и предполагал главнокомандующий, переход оказался очень тяжелым. Не хватало обмундирования, продовольствия и оружия. Солдаты, чертыхаясь про себя, карабкались по склонам, преодолевали бурные горные реки, ведя за собой вьючных мулов, лошадей, пушки и своих раненых товарищей. Нещадно бушевала метель, образуя высокие сугробы и затрудняя движение армии. Холодный ветер бил прямо в лицо, вызывая на глазах слезы. Предательство Австрии грозило гибелью армии Суворова в суровых Альпах. Но сам фельдмаршал думал не только об этом. Его, как и Багратиона, много дней преследовали сны, полные желания. Три часа ночи. Суворов сидит на стуле в своей палатке главнокомандующего, закрыв глаза. Внезапно полог палатки поднимается, и фельдмаршал узнает своего любимца. -Петрушка, чего ты не спишь? Ночь на дворе, точнее, в горах! Понимаю, ты во многом следуешь моему примеру. Но тебе лучше сейчас отдохнуть. Поход предстоит долгий и трудный, - он даже вскочил со стула. -Да вот, Александр Васильевич, не спится мне. -Отчего же? -Да мучаюсь я ранее неизведанным мне чувством.-начал было Петр Иванович и тут же замолк под пристальным взглядом Суворова. -Влюбился ты что-ль? Это дело молодое. Ну что ж, не стесняйся, поделись со стариком своими переживаниями. -И говорить неловко-то, Александр Васильевич. Я влюбился не в девушку или женщину… -А, понимаю, князь. Ну, сердцу зачастую не прикажешь-оно само выбирает, кого полюбить. И кто же этот счастливчик? Милорадович? -Нет, упаси боже, - Багратион даже немного улыбнулся, - это вы, Александр Васильевич… Вместо ответа Суворов положил свою руку на плечо Багратиона, к великому удивлению того, заключая его в крепкие объятия и произнес: «Я тебя тоже, мой милый. С самой нашей первой встречи – помнишь Польшу и Костюшко? Так вот, когда я тебя увидел, то сразу же почувствовал какое-то томление в своем сердце, а с тех пор, как ты у меня служишь, я все нарадоваться на тебя не могу. Так ты простишь старика, так долго скрывавшего от тебя свои чувства? -Да, конечно, Александр Васильевич, - немного смущенно проговорил Петр Иванович, - но эти наши встречи должны остаться в тайне. -Естественно, дорогой мой! А то мою «милую и дорогую» Варвару хватит удар! – съязвил в ответ военный.- Но сейчас нам нечего опасаться – все спят в такую рань. Так что иди ко мне. С этими словами Александр, взяв и поставив собственноручно второй стул, уселся обратно на свой, заставил князя сесть рядом с собой. Положив руку ему на голову, он ласково взлохматил черные вихры. Петр в ответ уткнулся носом в шею фельдмаршала, вдыхая его запах. От Александра пахло костром – он часто, не обращая никакого внимания на свой столь высокий чин, обедал прямо со своими солдатами у костра, за что (и за многие другие ценные человеческие качества) вся армия его просто боготворила. Встряхнувшись, Суворов открыл глаза, будто бы пробуждаясь от долгого сна. «Все, решено! Сегодня же признаюсь Петру, и будь что будет!»

***

Утро в Альпах выдалось морозным и холодным, словно солнце, так ярко светившее где-то высоко в небесах, не стремилось поделиться хоть каплей тепла с этим суровым местом. Солдаты, уставшие, голодные и измученные, вяло протирали глаза, пытаясь таким образом прогнать остатки сна. Им предстояла очередная долгая горная дорога, сопряженная с различными опасностями и трудностями. От осознания этого в лагере царила почти мертвая тишина. Люди были уверены, что это - путь в никуда, в Преисподнюю. Не лучшим было настроение и среди высшего генералитета. Лишь Суворов был уверен как в успешном преодолении неприветливых Альп своими чудо-богатырями, так и в дальнейшем успехе всей военной кампании. Но остальные генералы и офицеры не разделяли его радостный настрой, с содроганием думая, что это – все. Конец. Конец жизни, конец их кампании, так славно начинающейся в Италии и закончившейся в ледяных Альпах. И неминуемая гибель всей армии во главе с Суворовым, невесть зачем решившим повести из именно этим путем! Время медленно и неумолимо приближалось к пяти часам утра. Следовало заглянуть к фельдмаршалу, дабы составить на, так сказать, свежую голову план дальнейшего передвижения войск. С такими мыслями Багратион, слегка поежившись от холода, вышел из своей палатки и направился к главнокомандующему. В лагере было тихо. Все спали, набираясь сил для дальнейшего трудного перехода. Суворов, как всегда, не спал. Он даже в горах не изменял своим привычкам. Багратиону, впрочем, тоже не требовалось много времени для сна. Проспав три часа, он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Преодолев расстояние, отделяющее их палатки, он, улыбнувшись, приветствовал своего учителя. -Александр Васильевич, доброе утро! -А, это ты, князь? Проходи, присаживайся, - Суворов открыл глаза и направился навстречу собеседнику. -Да, это я. Выспался уже и готов идти дальше! Суворов улыбнулся уголками губ. -Да, князь, в тебе я не сомневаюсь никогда! Через час-два можно уже и отправляться. Твои егеря проложат мне дальнейший путь, и я свалюсь как снег на голову французам. Возьмем Чертов мост, а дальше…дальше выберемся наконец из Альп. -Пусть так оно и будет, Александр Васильевич, - согласился Багратион, - но, признаться честно, меня беспокоит не только это. -А, что? Ну-ка рассказывай мне, милый мой, все! -Даже говорить как-то неудобно, - Петр немного помялся и, собравшись с духом, продолжил, - Вот уже несколько недель подряд мне снятся странные сны… Суворов ощутил, как внезапно похолодели руки: Совсем как в том сне!. Но виду не подал, спросив нарочито спокойным голосом: -Всякое бывает, мой милый… -Да не только это, - перебил своего учителя Петр, - у меня сердце каждый раз колотится, когда я вижу вас, Александр Васильевич. -Да влюбился ты как-никак, князь, - торжествующе отозвался Суворов. Мысли фельдмаршала в данный момент напоминали стайку испуганных воробьев, в панике мечущихся туда-сюда: Нет, этого не может быть, это всего лишь какой-то сон! Не может этого быть, не может!. Сделав над собой усилие, дабы не расплыться в улыбке, Александр крепко прижал к себе испуганно притихшего собеседника. -Не бойся, мой дорогой. Ты не поверишь, но у меня сердце тоже каждый раз сжимается, стоит мне увидеть тебя. И ночью мы с тобой занимаемся далеко не чаепитием… Военные крепко обнялись, все еще до конца не веря, что их мечты таким странным образом сбылись. Дальнейшие события словно бы подернулись какой-то туманной дымкой. Поцелуи, ласки. Багратион словно плыл по течению, беззастенчиво увлекающую его в самое сердце любви, нежности и страсти. Пришлось даже зажать себе рот рукой, дабы не перебудить раньше времени своими криками весь лагерь. Фельдмаршал в душе ликовал. Что может быть слаще, нежели любимый и желанный человек в твоих объятиях? Слушать его тихие стоны в ухо, когда он откликается на твои ласки, касаться руками разгоряченной кожи, нетерпеливо высвобождая ее из плена мундира и рубашки. Учащенно бьющееся под рукой сердце, словно стремящиеся выпрыгнуть от охватившей тело страсти. И в конце - два сплетенные страстью тела на походной кровати… Развалившись на сене, заменявшем фельдмаршалу постель, Суворов ласково произнес: -Ну что, князь Петр, доволен? – и рассмеялся, увидев смущенную улыбку Багратиона. -Доволен, доволен, -на душе у последнего стало так легко, будто бы он сбросил с себя всю тяжесть этого мира. Швейцарский поход увенчался успехом, навеки вписав имя Суворова в анналы Российской истории военного дела. Такого не ожидал никто! Никто не верил, что этот невысокий худенький старичок с голодными, оторванными солдатами сможет одержать вверх над самой природой – покорить Альпы, имея в своих рядах недостаток в провианте, лошадях и оружии. Император Павел Первый, по слухам, недолюбливавший Александра Васильевича, после успеха последнего присвоил ему высшее воинское звание - генералиссимус Русской армии. По приезду Суворова в Петербург готовилась грандиозная встреча именитого полководца с фейерверками, салютами, тысячами солдат и личными покоями в Зимнем дворце. Но увы, гнев монарха, в особенности такого, каким был Павел, зачастую был неумолим и несправедлив. Поддавшись на лживые речи ненавистников Суворова, он все отменил. Полководец снова попал в незаслуженную опалу. От осознания этого становилось горько. Болезнь, подхваченная Александром в Альпах, прогрессировала, и даже лейб-медик мог остановить её течение лишь на некоторое время. Остановившись в доме своего родственника Дмитрия Хвостова, генералиссимус сразу слег в постель. Болезнь была неумолима. Кашель ни на минуту не оставлял полководца. Находясь в очередном приступе, Суворов с грустью думал лишь о том, как воспримут его чудо-богатырями нерадостную весть о кончине своего любимого военачальника; что будет с Милорадович, Горчаковым, Платовым, Кутузовым, и наконец с Багратиона. Тот, впрочем не заставил себя долго ждать. Одним весенним днем Суворов услышал, как чересчур громко хлопнула входная дверь, и Прошка, его верный денщик, засуетился. Слабо приоткрыв глаза, Александр слабо улыбнулся вошедшему князю, сразу же присевшему на край кровати. -А, это ты, князь Петра. Ну что ж, придется нам с тобой, как бы это ни прискорбно звучало, расстаться… -Нет, нет, Александр Васильевич, даже думать о таком не смейте! – с горячностью воскликнул Багратион. – Вы не можете умереть, кто угодно, но только не вы! Ведь вы всегда побеждали! -Знаю, знаю, Петрушка, я действительно не знал поражений. Но сейчас болезнь э, увы, оказалась сильней меня. Вот что тебе скажу, князь. Ты не слишком сильно убивайся по почившему старику. Ты еще очень молод, твои войны еще впереди, ты покроешь свое имя бессмертной славой. Помни мои наказы и не горюй по мне. Я свои войны уже выиграл. Но помни – я тебя всегда буду ждать в обителях Нашего генерала, -генералиссимус с трудом приподнял руку вверх и указал пальцем на потолок. – Будь счастлив, мой мальчик. Багратион уронил голову на грудь Суворова и тихо, беззвучно заплакал… Кругом была темнота. Казалось, она давила на все его существо, словно стремясь доказать свою силу и заставить очередную душу умершего человека отступить. Но Петр, сумев не поддаться этому леденящему страху, смело шагнул вперед. Тьма рассеялась, и его взору предстал длинный коридор с едва уловимым светом в конце. Генерал, все еще помня о дикой боли, пронзившей его ногу во время Бородинского сражения и ставшей невольной причиной его смерти, осторожно пошел вперед. Но боли больше не было. Душа все еще оставалась целой, несмотря на физические ранения. Свет все приближался и приближался. Подойдя к выходу, Багратион тут же оказался окутан этим и лучами, словно какой-нибудь святой. Но это продолжалось недолго. Он оказался на небольшой зеленой полянке, уходившей куда-то вдаль. На горизонте князь внезапно увидел знакомую до боли фигуру. Она направлялась прямиком в его сторону, и по мере приближения уже стали видны и мундир генералиссимуса, и распахнутые руки, и ласковая улыбка. И Багратион побежал навстречу…